Против поэтократии

Предлагаем вашему вниманию русский перевод эссе Славоя Жижека «Против поэтократии» — размышления о парадоксальной политической истории Фиуме, где в начале XX века под руководством поэта Габриэле Д’Аннунцио возник причудливый эксперимент на пересечении революционного синдикализма, анархизма, эстетического радикализма и зарождающегося фашизма. Обращаясь к этому историческому эпизоду, Жижек исследует не только противоречивые отношения между эмансипаторными устремлениями и авторитарными практиками, но и саму способность художественного воображения становиться инструментом политической мобилизации, вплоть до легитимации насилия. Сегодня, когда эстетизация политики, культ трансгрессии и присвоение освободительной риторики реакционными движениями вновь приобретают особую актуальность, этот текст позволяет поставить ряд неудобных вопросов о границах политического воображения и неоднозначности его освободительного потенциала. Для анархистских исследований он представляет особый интерес как повод обратиться к историческим зонам неразличимости между либертарными и авторитарными проектами, критически осмыслить их общие истоки, расхождения и механизмы взаимного перерождения, а также заново поставить вопрос о том, при каких условиях радикальное отрицание существующего порядка действительно открывает пространство свободы, а при каких становится материалом для формирования новых режимов господства.

Документальный фильм Игоря Безиновича «Фиуме или смерть» (Fiume o Morte, 2025), в котором присутствуют инсценированные эпизоды правления Габриэле Д’Аннунцио в городе Фиуме (ныне Риека, Хорватия), в полной мере заслуживает международного внимания, которое он привлёк: фильм превосходно передаёт безумную атмосферу уникального политического эксперимента начала XX века — недолговечного Свободного государства Фиуме.

В одной из глав своей замечательной книги «Иные миры. Средиземноморские уроки бегства от истории» Федерико Кампанья ^[1]См.: Federico Campagna, Otherworlds: Mediterranean Lessons on Escaping History (Лондон: Bloomsbury, 2025). В 2026 году вышло издание на русском языке: … Continue reading рассматривает захватывающую историю возникновения этого эксперимента; государство Фиуме возникло благодаря вмешательству военного генерала и самого известного в Италии писателя, связанного с декадентской литературой, — Габриэле Д’Аннунцио. В результате оккупации Фиуме Д’Аннунцио возник исключительно сложный зазор в политическом климате Европы, разорённой войной, — зазор, в котором равенство, свобода и эстетическое экспериментаторство оказались в самом центре конституционных и культурных основ государства. Д’Аннунцио был не просто поэтом: признанный романист и драматург, он также был многократно награждённым военным героем, лётчиком, трансгрессивным перформером, новатором в области моды, пионером рекламы, эгоманьяком и страстным потребителем кокаина.

Его, казалось бы, неиссякаемая творческая энергия сделала его международной знаменитостью, а его изобретения завладели воображением итальянцев. В последующие годы, когда фашистская партия захватила власть в Италии, режим присвоил элементы его эстетики, отбросив долгую тень на его наследие. Однако самого Д’Аннунцио нельзя свести к фашизму. Отвергнутый итальянским правительством, Фиуме призвал к себе всех, кто восставал против капитализма и англо-американского империализма: тогда ещё только зарождавшихся фашистов, но также синдикалистов, анархистов и коммунистов. «Я выступаю за коммунизм без диктатуры. Неудивительно, ведь вся моя культура анархична. Я намерен превратить этот город в духовный остров, откуда в высшей степени коммунистическое действие сможет распространяться на все угнетённые нации», — писал Д’Аннунцио. «Здесь большевистский чертополох превращается в розу любви»^[2]Первая цитата — из письма Д’Аннунцио Рандольфо Велле (Umanità Nuova, 9 июня 1920), цит. по: R. De Felice, D’Annunzio politico: 1918–1938 … Continue reading.

Однако, хотя анархо-коммунизм Фиуме имел мало общего с суровостью ленинской доктрины, он тоже сбился с пути и погрузился в кровопролитие. Это была форма «латинизированного большевизма», сочетавшая культ действия и подлинное внимание к бедственному положению угнетённых и требованиям рабочих с декадентской эстетикой и стремлением осуществить духовную революцию посредством искусства. Всё это происходило в безнадёжно осаждённом городе благодаря усилиям международной бригады дезертиров, мятежников, преступников и художников, откликнувшихся на призыв поэта. Д’Аннунцио признал и подтвердил суверенитет всех граждан без различия пола, происхождения, языка, класса или религии. Вот несколько параграфов из конституции Фиуме:

«Все граждане обоих полов обладают полной свободой выбирать и заниматься любыми видами промышленной деятельности, профессиями, искусствами и ремёслами. Граждане наделяются всеми гражданскими и политическими правами по достижении двадцатилетнего возраста. Независимо от пола они становятся полноправными избирателями и могут быть избраны на любые должности. Основные свободы мысли, печати, собраний и объединений гарантируются всем гражданам. Любое вероисповедание допускается, пользуется уважением и может возвести собственный храм».

Духовность Д’Аннунцио и его последователей была диаметрально противоположна ханжескому консерватизму официальной церкви того времени. Фиуме был «городом жизни», пронизанным атмосферой интенсивного эротизма. Нудизм широко практиковался, в том числе самыми видными представителями правительства, во имя более подлинной связи с природой. Женщины и мужчины предавались полиаморным отношениям, и этот период поставил на колени отделение местной больницы, занимавшееся лечением заболеваний, передаваемых половым путём. Гомосексуальность не просто терпели — она стала неотъемлемой частью этоса и эстетики революции. Наблюдая с балкона за тем, как некоторые его солдаты, держась за руки, направляются к известному месту встреч для сексуальных контактов, Д’Аннунцио с одобрением заметил: «Посмотрите на моих солдат: они ходят вместе, парами, словно воины древнего Фиванского легиона». Красота обнажённых тел и пламя юношеских страстей были живыми символами того, чего стремилась достичь революция. После шестнадцати месяцев осады и пяти дней кровопролитных боёв 29 декабря 1920 года Фиуме капитулировал под обстрелом итальянского флота^[3]Цит. по: https://www.stagingdecadence.com/blog/fiume.

Республика Фиуме не была уникальным явлением: существуют смутные параллели с Парижской коммуной (без религиозного аспекта, разумеется), а также с некоторыми радикальными религиозными общинами милленаристского толка, которые мы встречаем в христианстве (Канудус в Бразилии), но и в исламе (представление о конце света и его воплощение в практике Ордена ассасинов, когда все моральные запреты приостанавливаются). В этих и подобных случаях участники борются не за утопию, которую предстоит воплотить в ходе длительного процесса, требующего дисциплины и жертв, — они хотят осуществить утопию прямо сейчас. Однако оргиастический дух освобождения фактически распространялся лишь на итальянскую элиту (которая прибыла туда и оккупировала город), тогда как существовало молчаливое большинство (преимущественно венгры, хорваты и другие славяне), придерживавшееся более консервативных социальных взглядов и воспринимавшее республику Фиуме как кошмарное вторжение, нарушавшее привычный уклад жизни. Они просто хотели выжить в тени грандиозного спектакля. Несмотря на эгалитарную риторику, это был своего рода коммунизм для правящего класса.

То, что происходило в республике Фиуме, не было случаем «репрессивной десублимации» в понимании Маркузе — вседозволенности, служащей существующей власти инструментом угнетения. Достаточно вспомнить, как Трамп атакует своих противников, открыто прибегая к вульгарности, или как люди из окружения Нетаньяху открыто обсуждают способы пыток

палестинцев. Фиуме Д’Аннунцио представлял собой скорее своего рода доидеологическую смесь разнородных элементов: увлечения беспорядочными сексуальными связями, наркотиками, зрелищными парадами, интенсивного переживания сакрального и театрализации военного насилия и героизма, сопряжённого с риском смерти… Все эти элементы объединяет отрицательная характеристика: каждый из них находится в резком противоречии с повседневностью стабильного буржуазного общественного порядка. Фиуме пребывал в состоянии перманентного чрезвычайного положения, что и объясняет невозможность его существования на протяжении длительного времени.

Аналитики обычно определяют Фиуме Д’Аннунцио как «протофашистское» образование, однако, на мой взгляд, слишком легко рассматривать хиппи-фашизм Д’Аннунцио как движение, неизбежно обречённое завершиться фашизмом. В «фиумианизме» проявляется определённое радикальное измерение, которое действительно создало предпосылки для фашизма, но не только для него; однако это измерение было скорее своего рода исчезающим посредником, подлежавшим подавлению с появлением подлинного фашизма. Неудивительно, что регулярная итальянская армия подвергла Фиуме бомбардировке и покончила с республикой. Таким образом, фашистский режим должен подавлять не эмансипаторное или либеральное наследие, а собственное подрывное ядро. Или, перефразируя старое предостережение не выплёскивать вместе с грязной водой ребёнка из ванны: именно это и делает фашизм — он сохраняет ребёнка (псевдогармоничный новый режим), выбрасывая грязную воду, в которой ребёнок вырос… Наилучшая характеристика республики Фиуме — «поэтический режим», как выразился Леопольд Фрёлих:

«Фиумианизм вырос из футуристических и антибуржуазных движений. Д’Аннунцио сочетал ярко выраженный итальянский национализм с ницшеанством конца XIX века. Благодаря своим клоунским эполетам и эмоциональности оперы-буффа правительство балансировало на грани абсурда. И всё же это была поэтократия. В статье 65 Конституции Фиуме Д’Аннунцио предписывает, что „в каждой коммуне провинции должно существовать хоровое общество и оркестр, субсидируемые государством. В городе Фиуме коллегии эдилов будет поручено возвести большой концертный зал, рассчитанный как минимум на десять тысяч зрителей, с ярусами сидений и просторным местом для хора и оркестра. Великие оркестровые и хоровые празднества будут совершенно бесплатными — на языке Церкви это будет дар Божий“»^[4]Leopold Froehlich, “A Poetic Regime”, Lapham’s Quarterly: https://www.laphamsquarterly.org/roundtable/poetic-regime. Леопольд Фрёлих — старший редактор … Continue reading.

Эти мечты о поэтических общественных зрелищах в определённом смысле указывают в сторону фашизма, поскольку, как выразился Вальтер Беньямин, логическим результатом фашизма «является введение эстетики в политическую жизнь». Д’Аннунцио ввёл римское приветствие и одел своих приспешников в чёрные рубашки; он принял титул дуче от латинского dux, родственного слову «герцог», но вместе с тем олицетворяет подавленное ядро фашизма. Сам Грамши в своей реакции на фиумианизм оказался недостаточно грамшианцем — словно он ещё не знал собственного понятия гегемонии:

«Д’Аннунцио, глава легионеров, изображался безумцем, театральным врагом родины и подстрекателем гражданской войны, выступающим против всех человеческих и гражданских законов. Для достижения собственных целей правительство пробудило самые сокровенные и глубинные чувства коллективного сознания: святость семьи была осквернена, братская кровь хладнокровно пролита, целостность и свобода народа отданы на милость толпы пьяных, охваченных похотью солдат, девичья невинность подвергнута порче самыми распущенными сексуальными влечениями. Посредством внедрения этих представлений правительству удалось добиться почти полного консенсуса: общественным мнением манипулировали с беспрецедентной лёгкостью»^[5]5. Цит. по: Leopold Froehlich, “A Poetic Regime”, Lapham’s Quarterly. Цитируемый первоисточник у Фрёлиха не указан. Основной корпус … Continue reading.

Если правители Фиуме действительно «пробудили самые сокровенные и глубинные чувства коллективного сознания» (или, скорее, бессознательного), не слишком ли легко называть это «манипуляцией» (что подразумевает наличие полностью осознающего свои действия субъекта, манипулирующего другими)? Широкими массами населения не «манипулировали с беспрецедентной лёгкостью» — манипулировали кругом Д’Аннунцио, состоявшим преимущественно из молодых итальянцев, прибывших туда по его призыву; или, скорее, они «манипулировали» сами собой: всерьёз воспринимали свою поэтическую мечту и были готовы сражаться за неё. Именно в этом и состояло достижение фиумианизма: он представлял собой блестящий пример того, что Грамши позднее назвал идеологической гегемонией. Их «поэтическое» видение (и практика) объединяло в одном и том же идеологическом пространстве жестокий национализм, прославление войны и т. д. с потенциально прогрессивными элементами — сексуальным освобождением, правами геев… — которые Грамши описывал в удивительно традиционных выражениях («святость семьи осквернена»). Кроме того, Грамши игнорирует поэтическую природу идеологического чудовища фиумианизма.

Поэзия и война: разве они не противоположны? Нет, для того чтобы жестокость войны стала ощутимой, необходима определённая форма поэзии. И поэзия, выполняющая эту роль, вовсе не обязательно плохая поэзия — кем бы ни был Д’Аннунцио, плохим поэтом он не был; он был самым знаменитым итальянским поэтом своего времени. Речь идёт о более общем тезисе: в запутанной идеологической ситуации поэзия определённо не может дать ответ — или, если она всё же его даёт, этот ответ оказывается ужасающим.

Против фашистской поэзии нам следует без всякого стыда вновь обратиться к Платону. Репутация Платона пострадала из-за его утверждения, что поэтов следует изгнать из города. Однако, судя по моему собственному постъюгославскому опыту, это вполне разумный совет: путь к этническим чисткам был подготовлен опасными мечтами поэтов, среди которых Радован Караджич, лидер боснийских сербов, был лишь одним из многих. Если у Запада есть военно-промышленный комплекс, то у нас, в бывшей Югославии, был поэтико-военный комплекс: постъюгославская война вспыхнула в результате взрывоопасной смеси поэтических и военных составляющих. Незадолго до окончательного поражения в Фиуме Д’Аннунцио, подобно Караджичу, прибегнул к этническим чисткам: одним из своих последних указов он приказал всем неитальянцам покинуть город… Итак, вот основной аргумент Платона:

«В конце концов у нас будут все основания не допускать поэта в город, который должен жить по хорошим законам, поскольку поэт пробуждает эту [дурную] часть души и питает её, а укрепляя её, уничтожает расчётливую часть, подобно тому как в городе тот, кто возвеличивает злых людей, передаёт им власть над городом и развращает лучших граждан. Точно так же мы скажем, что поэт-имитатор создаёт дурной строй в душе каждого отдельного человека, порождая призраки, весьма далёкие от истины, и потворствуя неразумной части души, которая не различает большого и малого, но считает одни и те же вещи то большими, то малыми»^[6]6. Платон. Государство, кн. X. Цит. по: https://www.perseus.tufts.edu/hopper/text?doc=Perseus%3Atext%3A1999.01.0168%3Abook%3D10. В каноническом русском … Continue reading.

Хотя было бы нетрудно отвергнуть обоснованность этого аргумента, указав на то, что с бурным развитием искусственного интеллекта «расчётливая часть» нашей души, которую восхвалял Платон, представляет угрозу самому нашему существованию, Платон всё же высказал справедливую мысль, особенно если учесть хорошо установленный факт, что ИИ представляет собой пёструю мешанину (bric-a-brac), полную противоречий, неоднородностей и галлюцинаций: чем сложнее становятся агенты на основе больших языковых моделей (LLM), тем чаще они галлюцинируют. Не предвосхищает ли тогда запутанная идеологическая конструкция «фиумианизма» не до конца разработанный конструкт искусственного интеллекта? Стандартный упрёк в адрес ИИ, заключающийся в том, что он не способен писать поэзию, следует перевернуть: он производит слишком много (плохой) поэзии. Сегодняшние Д’Аннунцио — это Илон Маск и Питер Тиль.

Оригинал: https://slavoj.substack.com/p/against-poetocracy-6e4
Оформление: кадры из фильма Игоря Безиновича «Фиуме или смерть» (Fiume o Morte, 2025)
Трейлер фильма: https://www.youtube.com/watch?v=9yxF6zMKcao

 25 total views,  21 views today