Как и в случае с анархизмом, когда постоянно и в первоочередном порядке необходимо прояснять, что он не исповедует произвол и беспорядок, так и о постанархизме – создаётся впечатление – требуется из раза в раз повторять одни и те же вещи. Например, о том, что он не стремится завершить классический анархистский проект и уйти куда-то дальше (что бы это ни значило), или о том, что он – не про политику идентичности, или о том, что он не отрицает революцию, и т.д. В предлагаемом тексте, который представляет собой сокращённый вариант ранее публиковавшейся статьи, автор пытается установить место и роль постанархизма в неоднозначном отношении напряжения и взаимного ускользания, которое имеет место между анархистской философией и философским анархизмом. Попутно раскрываются хронологический и тематический срезы постанархизма, очередное воспроизведение которых кажется, как минимум, не лишним и продиктовано обозначенной необходимостью повторения базовых постанархистских установок.
Введение
Начнём с того, что в подражание Жану Бодрийяру назовём постанархизм неопознанным теоретическим объектом[1]Такими словами французский философ описывал постмодернизм (Бодрийяр 2016, с. 189).. Действительно, помимо указания на связь анархизма с постструктуралистской (или же постмодернистской) философией, довольно сложно однозначно ответить на вопрос о том, что же именно проистекает из этой связи, какая концепция – и о чём она конкретно – формулируется в результате этой стыковки. Не в пример другим течениям анархистской мысли, имеющим более или менее чёткий «референт» (анархо-коммунизм, анархо-синдикализм, анархо-индивидуализм и т.д.), постанархизм предстаёт отвлечённым теоретизированием, усложнённым к тому же почти непроницаемым академическим языком, из-за чего могут сложиться – и складываются – некорректные выводы о тех или иных постанархистских установках. Говоря о русскоязычной рецепции постанархизма, мы можем добавить к этому, конечно, и очень слабую представленность ключевых работ – вышедший в 2021 году перевод книги Сола Ньюмана «Постанархизм» является единственной на сегодняшний день такой работой, причём далеко не самой образцовой с точки зрения содержания, аргументации и других нюансов. Исходя из сказанного, попытаемся провести «опознание» этого теоретического объекта, для начала вкратце проследив его историю или, что точнее, генеалогию.
Контексты и тексты
Как и в случае с любым теоретическим объектом, постанархизм представляет собой тексты. Тексты, фиксирующие определённый сдвиг анархистской рефлексии на рубеже XX–XXI веков в связи с тем, что с подачи французского философа Жана-Франсуа Лиотара стало именоваться состоянием постмодерна, которое наряду с активными процессами глобализации мы можем назвать социокультурным контекстом этих самых текстов. Недоверие к грандиозным проектам (большим нарративам) в сфере политики, искусства, науки и философии становится превалирующим умонастроением среди западных интеллектуалов, которое нашло отражение в квазиэсхатологической риторике смерти субъекта и автора, конца истории и идеологии и т.п. Влияние французского постструктурализма, начиная с 1970-х гг. вплоть до начала 2000-х, так или иначе испытала на себе и собственно политическая мысль, особенно – если не в первую очередь – радикальная, что кажется закономерным с учётом тех мотивов разоблачения, деконструкции, подрыва иерархических моделей мышления и господствующей рациональности, которые в избытке можно найти у Мишеля Фуко, Жиля Делёза, Жака Деррида и других авторов. Много позже Катрин Малабу не без основания охарактеризует этих мыслителей как «философов анархии» (Malabou 2023, p. 15), а потому неудивительно, что субверсивный пафос их работ привлёк внимание той или иной части анархистов.
Происхождение термина «постанархизм» чаще всего связывают с именем Хаким Бея (Питера Ламборна Уилсона) – американского эссеиста и поэта, известного своим оригинальным микшированием анархистских идей с разного рода мистическими и оккультными сюжетами. Заголовок компактного эссе 1987 года «Пост-анархистская анархия», как и его содержание, фиксирующее желание «заменить устаревший багаж левачества» в традиционном политическом анархизме, а также ряд других концепций и тем (временные автономные зоны, онтологический анархизм и др.) – всё это фактически утвердило место Хаким Бея в постанархистском «историографическом» каноне. Между тем, его собственные идеи так же имеют свою генеалогию, которую, например, прослеживает исследователь Джозеф К. Грир, делая вывод о том, что постанархистский дискурс не привязан в своих истоках к какому-то конкретному автору или тексту, но имеет гибридное происхождение: свою роль здесь сыграла не только постструктуралистская критика, но и эзотерика, даосизм, ницшеанство и даже экспериментальная баллетристика Уильяма С. Берроуза (Greer 2013, p. 184). Стоит добавить, что другой близкий к постанархизму автор Ричард Дэй называет одним из первых постанархистов немецкого мыслителя Густава Ландауэра, которому так же не были чужды мистические мотивы (Day 2010). Со своей стороны, мы могли бы без особого труда найти предвосхищение постанархизма в текстах некоторых русских анархистов начала XX века, отличавшихся оригинальным видением идеала безвластия – к примеру, у Алексея Борового, братьев Вольфа и Абы Гординых, Андрея Андреева и т.д., – однако такое, безусловно, перспективное исследовательское погружение потребовало бы отдельной статьи, а то и нескольких[2]Хорошим подспорьем в этом может послужить книга исследователя анархизма Николая Герасимова (2024).. Мы потому и уточнили ранее, что речь идёт о генеалогии, поскольку выявить некий конкретный теоретический источник постанархизма, его архэ, как минимум, проблематично.
Что же касается взаимной теоретической фильтрации анархизма и собственно постструктурализма (с чем постанархизм прежде всего и ассоциируется), то впервые эта процедура осуществляется в научной статье Тодда Мэя 1989 года, тезисы которой впоследствии масштабируются до полноценной монографии «Политическая философия постструктуралистского анархизма» (May 1994). Примерно в то же время Эндрю Кох, по-видимому, совершенно независимо от Мэя, публикует статью, в которой утверждает, что для современного анархизма постструктуралистский подход является органичным эпистемологический фундаментом (Koch 1993). В начале нового тысячелетия выходит книга Ньюмана «От Бакунина к Лакану. Антиавторитаризм и смещение власти» (Newman 2001), в которой классический анархизм, как и у Мэя, предстаёт продуктом проблематичного просвещенческого гуманизма. Следом за монографией Ньюмана Льюис Колл издаёт свою книгу «Постмодерный анархизм», в которой содержится оригинальная трактовка философии Ницше, а также довольно новаторская анархистская интерпретация киберпанк-фантастики Уильяма Гибсона и Брюса Стерлинга (Call 2002).
Всё вышеизложенное можно назвать ранним постанархизмом. Далее следует критическая реакция на этот проект, ответы на критику, обращение не только к постструктурализму, но и к другим направлениям и персоналиям современной континентальной философии – этот период условно назовём поздним постанархизмом. В 2005 году выходит книга Дэя «Грамши мертв. Анархистские течения в новейших социальных движениях», в которой автор стремится обосновать необходимость формирования «не-гегемонистской» логики в радикальной политике, попутно критически рассматривая работы предшественников-постанархистов и пытаясь преодолеть слабые стороны их концепций (Day 2005). В 2010 году Ньюман публикует работу «Политика постанархизма», содержащую развёрнутую критику марксизма, либерализма, а также критический анализ некоторых современных анархистских теоретиков. В этом же тексте Ньюман пытается встроить анархизм в современные политические дискуссии, сопоставляя его с идеями Алена Бадью, Славоя Жижека, Джорджо Агамбена и других, с которыми он и полемизирует, и находит в их работах созвучные анархизму интенции. Помимо апелляции к именитым постструктуралистским мыслителям Ньюман в своей аргументации прибегает также к философским работам Эммануэля Левинаса и Райнера Шюрманна, с помощью которых развивает концепцию онтологической анархии (Newman 2010).
В 2011 году, когда постанархизм уже утвердился как самодостаточный интеллектуальный феномен, выходит антология постанархистских статей (Post-Anarchism 2011). В 2012 году публикуется книга канадского психоаналитика и социолога Дуэйна Русселя «После постанархизма», в которой он обращается к такому новому на тот момент направлению, как объектно-ориентированная онтология, а также задействует философию Жоржа Батая, расширяя тем самым теоретическую орбиту постанархизма (Rousselle 2012). В 2016 году выходит третья и пока единственная переведённая на русский язык книга Ньюмана о постанархизме с одноимённым названием (2021). Наконец, можно упомянуть лекции и семинары Русселя, опубликованные сравнительно недавно под заголовком «Постанархизм и психоанализ» (Rousselle 2023), и на этом завершить наш пунктирный набросок генезиса постанархистских текстов, без которых постанархизм попросту немыслим (на его «текстуальной» специфике приходится настаивать по той причине, что в отличие от анархизма как такового, а также большинства его направлений, не существует никакого постанархистского активизма, т.е. такого, который бы осуществлялся под «знаменем» постанархизма).
Обрисовав, таким образом, хронологические контуры в процессе «опознания» постанархизма, мы можем обратиться к его тематическим траекториям и, в конечном счёте, выйти к проблеме напряжения между анархистской политической философией и философским анархизмом, а также той роли, которую играет во всём этом постанархизм.
Постанархистские траектории
Тематический срез мы также рассмотрим схематично через обзор четыр1х основных траекторий или направлений, по которым, как подсказывает нам Ньюман, осуществляется работа постанархизма: онтология, эпистемология, проблема субъекта и дилемма политического действия (Newman 2019, с. 83-87).
Онтологический анархизм. Само это понятие, как и слово «постанархизм» восходит к Хаким Бею, который в присущей ему художественно-публицистической манере описывает хаос как неотъемлемую характеристику реальности. Упомянутое ранее эссе о пост-анархистской анархии он заключает так: «Анархизм ультимативно подразумевает анархию, а анархия – это хаос. Хаос есть принцип постоянного сотворения… и хаос никогда не умирал» (Бей 2020, с. 80). Не умирал же он по той причине, что никогда и не рождался, он «безначален», т.е. анархичен. В этом смысле анархией действительно можно назвать отсутствие какого-бы то ни было основания или фундамента, на котором бы выстраивалась всё сущее и которым бы это сущее определялось. Ньюман дополняет эту хаотическую онтологию, используя философию Шюрманна, который словом «ан-архия» характеризовал завершение метафизического мышления, апеллирующего к неким исходным принципам и первоначалам. Специфическим образом эту же ситуацию описывает Колл, выводя из философии Ницше концепт «анархии становления» и привязывая его к состоянию постмодерна. Становление, непрерывная вариативность, несводимость к единому истоку, открытость, нефиксируемость и т.п. – таковы характеристики бытия, в том числе бытия социального. Ньюман же при этом оговаривается, что речь не идёт об абсолютной беспочвенности, но о том, что любые основания – этические или политические – всегда подвижны и изменчивы, всегда контингентны.
Эпистемологический анархизм. При отсутствии устойчивых и естественных оснований всегда есть вероятность возрождения принципа авторитета, универсального метафизического предписания, которое потребует от нас соответствия наивысшим нормам и подчинения им. Установление такого принципа, его натурализация неизбежно сопровождается производством знания и истины о том, что именно этот принцип, этот авторитет, этот политический режим и т.п. является естественным, а потому незыблемым – всякое господство нуждается в эпистемологическом обосновании. Постанархизм, опираясь на Фуко, Делёза и Деррида, а также на идеи Пола Фейерабенда, говорит о необходимости культивировать восприимчивость к властническим эффектам и дискурсивным жестам исключения, присущим любым претензиям на статус «науки». В политической же плоскости вопрос заключается не столько в том, является ли научное знание правильным или ошибочным, истинным или ложным, сколько в том, как оно способствует иерархизации знания и, следовательно, дискурсивному авторитаризму, который предписывает нам мыслить так, а не иначе. Миф о нейтральности и беспристрастности экспертного знания – это всегда политический миф, поскольку такое знание всегда вовлечено в дискурс тех или иных политических акторов в целях легитимации их позиции (Newman 2019, p. 84).
Анархический субъект. Схваченная системами власти эпистемологическая машинерия задействуется и в том, что называется производством субъективности. И поскольку с подачи Фуко мы говорим об отношениях власти, которые пронизывают общество на всех уровнях, возникает вопрос: возможна ли в таких условиях подлинно революционная субъектность, и кто может являться её носителем – тот или иной класс, нация, народ или, быть может, всё совокупное человечество? Революционные нарративы прошлого апеллировали именно к этим воображаемым коллективным субъектам, которые дискурсивно изобретались в том числе и самой властью. Универсальные идентичности, во многом дискретитированные событиями XX века, в период постсовременности сменяются более локальными, групповыми эквивалентами. Этим феноменом, получившим название политики идентичности, движет та же репрессивная эссенциалистская логика: политическое действие сводится к конкуренции одних групп идентичности с другими, стремление к признанию прав одних за счёт подавления прав других, в том числе посредством правовых механизмов. Так, в постанархизме, а конкретно у Ньюмана, который в этом вопросе отталкивается от Штирнера и некоторых континентальных философов, появляется образ сингулярности (единичности). Описывает он её как гибридную и подвижную субъективность, которая не схватывается никакими определениями, а значит её нельзя репрезентировать, т.е. говорить от её лица и формулировать её интересы. Этот номадический, не фиксируемый субъект порывает с властными механизмами конструирования устойчивой идентичности, ускользает от них, объединяясь в подвижные и изменчивые сообщества с другими единичностями. Сингулярность поэтому не имеет ничего общего с индивидуализмом в либеральном его понимании. Напротив, автономия от государства и капитализма мыслится лишь в отношениях с другими – в «расточительном подходе к свободе», которая есть «щедрый избыток, простираемый за границы индивидуального интереса» (Newman 2010, p. 55).
Революция или восстание? Затрагивая этот тематический аспект, нам следует указать на то, что почти все постанархисты – за исключением разве что Колла – указывают на проблематичность категории революции. У Мэя такая проблематизация связана с понятиями микрополитики и макрополитики, и он отталкивается от тезиса Делёза о том, что всякая политика – это одновременно и микро- и макрополитика, но не что-то одно из них. Это не значит, что революционные трансформации невозможны, однако их нельзя рассматривать в отрыве от локальных практик сопротивления, количественная совокупность которых предшествует и сопровождает то, что называется революцией. Проблематичной категорию революции делает и то, что в радикальных теориях она почти всегда предстает как Событие, как некий эсхатологический рубеж, за которым начинается новый мир и новая реальность, или, иначе говоря, как метанарратив. (В скобках подчеркнём эту важную деталь, на которую некоторые критики не обращают внимание: в постанархизме речь идёт не об отрицании революции, а о недоверии к мифу о революцию, что, очевидно, не одно и то же.) Более актуальной формой политического действия Ньюман называет восстание, которое должно предварять революцию. Этот заимствованный у Штирнера концепт подразумевает нечто вроде революции сознания, которая направлена, прежде всего, к корням субъективности, и лишь потом обращается вовне. Развивая тезис о контингентности социальных отношений, постанархизм переосмысляет классическую анархистскую идею автономной, децентрализованной массовой организации, независимой ни от государственных структур, ни от революционных партий, программы которых, в сущности, провозглашали захват этих самых структур – такая форма автономной политики (Ньюман называет ее также антиполитической политикой) в XXI веке реализуется подвижными движениями, локальными низовыми сообществами, возникающими на основе непосредственной коммуникации их участников друг с другом (Newman 2010; Day 2005).
Анархистская философия и философский анархизм
По словам антрополога-анархиста Дэвида Грэбера (2014, с. 9), если марксизм стремится быть теоретическим дискурсом о революционной стратегии, то анархизм манифестирует себя в качестве этического дискурса о революционной практике. Именно из-за приоритета практики, которая предполагает те или иные предпочтительные формы организации или политических действий (то, что во введении мы назвали «референтами» разных течений анархизма), может сложиться впечатление об отсутствии анархистской философии как таковой либо же, как минимум, о недостатке в ней целостности и систематичности. Действительно, анархизм в принципе никогда не притязал на построение фиксированной и универсальной системы идей или доктрин. Более того, работы анархистских теоретиков часто носят программный и агитационный характер, а потому складывается резонная тенденция рассматривать их как сугубо политические тексты. Для исследователя анархизма Нэйтана Джуна такой подход вовсе не отменяет философской значимости этих работ:
«…поскольку они формулируют и определяют политические, экономические и социальные концепции, подвергают политические, экономические и социальные институты резкой критике на фоне чётких и ясно определённых нормативных стандартов, предлагают логические обоснования своих собственных позиций и выдвигают позитивные альтернативные предложения, почему эти труды не следует рассматривать как философские тексты и анализировать соответствующим образом? Очевидно, что следует. И тот факт, что их столь долго игнорировали политические философы, историки и другие учёные, целиком и полностью связан с академическими предрассудками, но никак не с интеллектуальной и философской ценностью самих этих трудов» (Jun 2010, p. 49-50).
Кроме того, говорить об анархизме как о философии позволяет тот факт, что он всегда был неразрывно связан с этикой. Отрицание всех форм принудительной власти мотивировано именно этическим импульсом: с одной стороны, это разоблачение безнравственности господства одних над другими, которое неизбежно связано с насилием (физическим, юридическим, символическим), с другой – альтернативные этому господству ценности свободы и равенства, автономии и взаимопомощи. В конце концов, политика всегда связана с вопросом об управлении людьми, а такое управление в свою очередь нуждается не только в юридическом обосновании (которое властвующая инстанция может формулировать в свою пользу), но и в этическом. «Все анархизмы, – продолжает Джун, – по праву так называются в силу того, что придерживаются общей моральной позиции. На самом глубоком и фундаментальном уровне анархизм как философия является этикой; всё, что он утверждает или отрицает, отстаивает или осуждает, в конечном счёте должно пониматься в этических или моральных терминах» (Jun 2010, p. 51).
Не лишней здесь представляется и констатация того, что этика есть, по сути, практическая философия, подразумевающая определенный образ жизни и поведения, которые в числе прочего раскрываются в политических практиках. Согласно Джуну, анархистская политическая философия – это буквально и есть анархистская практика: «Такова всякая добротная анархистская философия – она создана с расчётом на гостиные и баррикады, классные комнаты и улицы. Невозможно изменить мир, не поняв его, как невозможно понять мир, не попытавшись его изменить» (Jun 2010, p. 62). Тем самым, этико-философское измерение анархизма неразрывно сплетено с измерением политическим, а потому, говоря об анархистской философии, мы всегда должны держать в уме предикат «политическая». Этот нюанс в последующем будет иметь важное значение.
Теперь постараемся привнести в наш анализ одно небольшое нововведение, разграничив понятия анархистской (политической) философии и философского анархизма. Конечно, разграничить – не значит противопоставить, поскольку в лице того или иного мыслителя можно найти их органичный сплав. И, тем не менее, указанное разграничение необходимо чётко обозначить уже хотя бы потому, что предпосылки к этому довольно давно имеют место в литературе об анархизме, но при этом явно не артикулируются.
В чём же заключается отличие философского анархизма от анархистской (политической) философии, которую мы бегло обрисовали чуть выше? Пожалуй, начать следует с простого, если не очевидного, критерия идентификации с анархизмом как таковым. Проще говоря, анархистская философия разрабатывается приверженцами этико-политического проекта безгосударственного и – в подавляющем большинстве случаев – некапиталистического общества, тогда как философский анархизм мы обнаруживаем в текстах авторов, которые далеко не всегда разделяют идеалы и ценности такого проекта и даже могут их яростно критиковать. Предельно наглядным примеров здесь может послужить творчество Ницше, которого, к слову, поэт и «анархо-мистик» Серебряного века Георгий Чулков (2022, с. 77) прямо относил к выразителям именно философского анархизма, при том что, как известно, сам немецкий мыслитель не скупился на эскапады против анархистов своего времени – проводников рабской морали и ressentiment’а. Фигура радикального индивидуалиста Штирнера, предшественника Ницше, также органично вплетается в традицию философского анархизма и вместе с тем считается (пусть не всеми и не всегда) одним из столпов анархистской философии. Этот пограничный статус Штирнера, который не причислял себя к анархистам, довольно интересным образом иллюстрирует ситуацию постанархизма, о чём речь пойдёт ниже.
Ещё один критерий или подход к определению философского анархизма развёрнуто представлен в статье Пола Маклафлина, которая сама по себе интересна в качестве образчика аналитического философствования. Маклафлин определяет философский анархизм, исходя из описания самой философии как процесса аргументации, который сопровождается понятийной точностью и логической последовательностью. Именно сила или слабость аргументов, оспаривающих легитимность власти, а также содержательная чёткость понятий, которыми оперирует та или иная анархистская концепция, являются главными маркерами философского анархизма, предшествуя какой-либо этико-политической тактике – индивидуалистической или социалистической – и активизму. В связи с этим Маклафлин резонно отмечает, что далеко не все анархисты придерживаются в своих рассуждениях концептуальной ясности и стройной аргументации: «Это нефилософские анархисты, то есть такие, которые отказываются пояснить нам, о чём же конкретно они говорят (“власть”, “государство”, “принуждение”, “свобода”), или предоставить хоть какие-то аргументы в защиту своей позиции (революционное преобразование общества в сторону “анархии”)» (McLaughlin 2010, p. 22). Наконец, этот автор высвечивает ещё один важный аспект философского анархизма – его академичность и, как следствие, неприятие со стороны анархистов активистского толка, усматривающих в нём квиетизм и кабинетную софистику. Этот вопрос об академизме подводит нас к ещё одному любопытному сюжету, связанному с философским анархизмом.
Очевидно, что континентальная мысль на контрасте с аналитической традицией, которая предписывает строгую логичность и понятийную однозначность, не столь требовательна в ограничениях стилистического и смыслового плана. Постструктурализм как одно из проявлений такой «вольнолюбивой» парадигмы, подрывающей при этом всякую парадигмальность мышления, оказывается не просто созвучен анархистским интенциям, но в своей восприимчивости к микрополитике и репрессивным последствиям репрезентации (политической, нормативной, дискурсивной и любой другой) является, согласно Мэю, даже более анархичным, чем традиционный анархизм (May 2011, p. 44). В начале статьи мы неслучайно упомянули Малабу, которая вписала ряд континентальных мыслителей от Шюрманна до Агамбена в свою рубрику философской анархии. Её относительно недавнюю работу можно назвать ещё одной попыткой понять и преодолеть диссоциацию политического и философского анархизмов – проблему, которая, по её замечанию, не получает должного внимания.
Объясняя их взаимное ускользание при общем отрицании отношений господства, Малабу, с одной стороны, констатирует неприязнь политического анархизма к философским рефлексиям в силу декларируемого им приоритета практики над изобретением концептов, а с другой – дистанцирование философского анархизма от политического анархо-дискурса как наследия просвещенческой метафизики с её субстанциалистскими представлениями о власти и человеческой природе. «Более того, для философа, если ему никогда не было стыдно объявить себя марксистом, называть себя анархистом почти неприлично, поскольку анархизм моментально ассоциируется с чем-то невозможным, недостижимым, со сбивающей с толку смесью террористического насилия и наивности» (Malabou 2023, p. 13).
Очевидно, что фигура философа в этой цитате, а также в рассмотренном тексте Маклафлина, принадлежит академическому миру, как к нему принадлежали и конкретные мыслители из перечня Малабу. Академический мир же стереотипно (что, конечно, не значит «безосновательно») ассоциируется не только с заносчивым интеллектуализмом, но и с институциональной и статусной иерархией, из-за чего становится понятным исходящее от политического анархизма недоверие, если не враждебность, к этому миру. Возвращаясь к нашей терминологии, анархистская философия (которая есть этика, равная политической практике) и философский анархизм выстраивают между собой что-то вроде линии напряжения, высокого или низкого в зависимости от силы обоюдной стереотипизации. По нашему мнению, в этом напряжении, а также с целью его минимизации, как раз и складывается дискурс постанархизма.
Постанархизм как (само)опознание анархизма
Несмотря на свой интригующий и трендовый префикс, постанархизм никогда не претендовал на завершение и преодоление анархистского проекта как такового. Привлечение же постструктурализма при «сканировании» традиционных анархистских установок мотивировано его потенциалом в обнаружении дискурсивных ловушек прогрессизма, гуманизма и эссенциализма, расставленных парадигмой эпохи Просвещения, в рамках которой и на языке которой этот проект выстраивался. Колл, например, подчёркивает, что его постмодерный анархизм нацелен лишь на разработку такого теоретического пространства, из которого мог бы прорасти новый тип политической культуры (Call 2002, p. 43). Для Ньюмана подобно тому, как критика Просвещения воплощает в себе критический дух самого Просвещения, постанархизм становится инструментом рефлексии о границах самого анархизма – рефлексии, которая разворачивается в этих границах, расширяя их изнутри, а не выходя вовне. И под таким расширением Ньюман подразумевает главным образом очень важные для политики влияния психоанализа и постструктуралистской теории: «именно при намерении синтезировать их с анархизмом – пытаясь нацелить одно на другое, помыслить одно посредством другого, – мы и можем говорить о постанархизме» (Newman 2019, p. 82-83).
Иначе говоря, постанархизм мыслит себя той частью анархистского проекта и, соответственно, анархистской (политической) философии, которая проблематизирует те или иные её основания, используя неанархистский теоретический инструментарий. И в этом смысле критики постанархизма, на наш взгляд, бьют мимо цели, когда разоблачают в нём отсутствие новизны, на которую он никогда не претендовал. Ньюман (2021 с. 35) не просто так говорит о том, что постанархизм функционирует не только как деконструкция, но и как реконструкция анархистской мысли. Если в постанархистских текстах мы и встречаемся с риторикой обновления (которое, надо сказать, не тождественно новизне), то лишь в этом смысле реконструкции и реактуализации анархизма, его включения в дискуссии, разворачивающиеся в пространстве современной философии, в том числе академической. Данную операцию лаконично резюмировал Руссель: «В этом и заключается постанархизм: переписывать и перечитывать прошлое, обнаруживать то, что упустили по дороге, а также высвечивать то, что так долго прочитывали / писали неправильно» (Rousselle 2012, p. 137). В конце концов, именно благодаря постанархизму, в своей реакции на него критики и обратили внимание на то, что классические анархистские тексты предвосхищают и микрополитику, и связку «власть-знание», и критику эссенциализма – всё то, с чем обычно ассоциируется философия периода постмодерна. Например, Джун в полемике с Мэем доказывает, что классический анархизм изначально является постмодернистской/постструктуралистской политической философией в силу того, что за столетие до Фуко и Делёза сформулировал ряд идей, изобретение которых принято приписывать им. То есть, выражаясь несколько несуразно, это не постмодернизм анархичен, а наоборот – анархизм постмодернистичен (Jun 2012, p. 165).
Итак, одной своей стороной постанархизм привязан к общему анархистскому этосу, хотя, как мы указали, не является при этом активистской практикой. Другой же стороной он обращён к философскому анархизму – преимущественно в континентальном, а не аналитическом его изводе. Как мы видели, вопросы онтологии и эпистемологии, субъективности и идентичности, революции и восстания разрешаются постанархизмом в русле именно центробежной философской анархии, т.е. в направлении смещения тех начал и оснований, на которых зиждется не только господствующая политическая рациональность, но и дискурс самого анархизма (опять же, не с целью его отбросить, но с целью интенсифицировать). При этом уклонение от однозначной политической идентификации, характерное для континентальных «философов анархии», в случае с постанархизмом не срабатывает.
Выше мы неспроста коснулись пограничного положение Штирнера между анархистской философией и философским анархизмом. Не случайным кажется и то, что Штирнер играет немаловажную роль у некоторых постанархистских авторов. Этот радикальный апологет индивидуализма, который предварял постструктурализм тотальным обрушением всевозможных дискурсивных препятствий на пути Я, также сторонился каких бы то ни было означающих: «О Боге говорят: “Имён для тебя нет”. Но это справедливо для меня: ни одно понятие не может меня выразить, ничто, что преподносится мне как моя “сущность”, не исчерпывает меня; всё это только слова и названия» (Штирнер 2017, с. 450). И тем не менее эта стратегия отказа от идентификации не сработала: имя Штирнера (точнее, псевдоним) прочно привязано к анархизму как его индивидуалистическая ипостась. Статичные идентичности, которые конструируются системами власти и аватарами которых нам предписывается быть, аналогичным образом оспариваются и в постанархизме. Однако, как уже было показано, постанархизм не обособляется от анархистского проекта. Так складывается пограничное положение самого постанархизма: из-за обращённости к философскому анархизму мы не можем назвать его практикой; из-за обращённости к анархистской философии мы не можем игнорировать его явную этико-политическую ангажированность.
Таким образом, постанархизм – это анархистская рефлексия об анархизме, а его искомый «референт» – сама анархистская мысль. Отсюда, вероятно, и проистекает отмеченное во введении впечатление беспредметного теоретизирования, которое могут создавать постанархистские тексты. Но дело в том, что мысль как таковая в принципе не статична, а анархистская («безначальная») мысль – тем более. Вот почему для постанархистского дискурса так важны категории и концепты философского анархизма: становление, номадизм, ризома и т.п. И вот почему «опознание» постанархизма так проблематично. Вырастая из напряжения между анархистской политической философией и философским анархизмом, постанархизм прочитывает одно через другое таким образом, чтобы минимизировать это напряжение за счёт взаимного теоретического и этического обогащения. Насколько удачна эта процедура и насколько приемлема для самих анархистов, – вопрос отдельный. В любом случае, если принять за аксиому слова Михаила Бакунина (2022) о том, мысль предшествует бунту, постанархизм, как минимум, не бесполезен.
О критике ярлыка и академизме
Завершая процесс «опознания», выскажем ещё одно соображение. В критических реакциях на постанархизм нередко проступает своеобразное беспокойство, связанное с приставкой «пост», которая считывается как признак привилегированного и оторванного от жизни академизма либо как попытка зарезервировать броский ярлык для привлечения внимания (Кун 2023). Неудачность подобранного термина признавал даже Ньюман, который и ввёл его в широкий оборот, а Мэй в свою очередь всегда его сторонился. За почти четверть века этот термин, означающий если и не отдельное направление в анархизме, то, по крайне мере, подход или метод в его рамках (здесь мы согласимся с критиком Габриэлем Куном), утвердился достаточно основательно, чтобы от него можно было просто отмахнуться. Свою роль в этом, как ни парадоксально, сыграли и продолжают играть сами критики, которые в ходе выявления слабостей и противоречий постанархизма воспроизводят из текста в текст неприятный для них ярлык, а следом и то, что за ним кроется. Дело не в том, что постанархизм не за что критиковать – в нём действительно имеет место и редукционистский подход к классике, и излишняя замысловатость письма, и западноцентричная оптика, и подозрительные переклички с либеральной риторикой. Парадокс заключается в том, что реагирующие на всё это критики нередко перехватывают язык постанархизма и сами работают в заданных им направлениях, всего-навсего дистанцируясь от термина. В этом, пожалуй, и заключается вклад постанархизма в анархистскую политическую философию безотносительно того, под какой дефиницией осуществляется рефлексия. Как выразился Руссель, «если судьба постанархизма зависит только от циркуляции его ярлыка, то нам нечего бояться, поскольку постанархизм есть не что иное, как анархизм, обращённый к самому себе» (Rousselle 2012, p. 136).
Что касается академизации анархизма, то в условиях информационного общества (или общества знания) невозможно игнорировать объективную роль университетов, которые по-прежнему остаются ведущими центрами производства знаний. И если анархизм претендует на то, чтобы оставаться живой и актуальной традицией, – а он ею и остаётся, – то его приспособление к этим реалиям попросту неизбежно. Безусловно, существует риск поглощения и выхолащивания анархизма институциональной логикой академии, в чем, судя по всему, и заключается основной упрёк в сторону постанархистских авторов, немалая часть которых имеет академические регалии. Но в этом отношении анархизм по определению обладает своеобразным иммунитетом: «Вероятно, анархизм антидисциплинарен не только с точки зрения социальной и политической организации, но также и в эпистемологическом и онтологическом смысле, – пишет Ньюман. – И, возможно, именно благодаря своей маргинальности по отношению к дисциплинам он способен воздействовать на них, подрывать их и тем самым потенциально их трансформировать. Я, конечно, не говорю, что анархизму нет места в дисциплинах гуманитарных и социальных наук – как раз наоборот, – но его место всегда следует рассматривать как место неразрешимое, парадоксальное, пороговое» (Newman 2019, p. 81). Другими словами, даже в своём постанархистском «оформлении» анархизм вряд ли может стать органичной частью академии. В противном случае либо это будет уже не анархизм, либо это будет иная академия.
Источники
1. Бакунин М.А. Бог и государство. Исповедь. М.: Издательство АСТ, 2022.
2. Бей Х. Пост-анархистская анархия // Автономные зоны: временные и постоянные. СПб.: CHAOSSS/PRESS, 2020.
3. Бодрийяр Ж. Дух терроризма. Войны в заливе не было / пер. с фр. А. Качалова. М.: РИПОЛ классик, 2016.
4. Герасимов Н. Убить в себе государство. Как бунтари, философы и мечтатели придумали русский анархизм. М.: Individuum, 2024.
5. Грэбер Д. Фрагменты анархистской антропологии. М.: Радикальная теория и практика, 2014.
6. Кун Г. Постанархизм без розовых очков. М.: Черный квадрат, 2023.
7. Ньюман С. Постанархизм / пер. с англ. О. Л. Грабовского. М.: РИПОЛ классик, 2021.
8. Чулков Г. О мистическом анархизме. М.: РИПОЛ классик, 2022.
9. Штирнер М. Единственный и его собственность / пер. с нем. М.Л. Гохшиллер, Б.В. Гиммельфарб. М.: РИПОЛ классик, 2017.
10. Call L. Postmodern Anarchism. Maryland, MD: Lexington Books, 2002.
11. Day R. Gramsci is Dead: Anarchist Currents in the Newest Social Movements, London: Pluto Press, 2005.
12. Day R. Landauer Today. In: Landauer G. Revolution and Other Writings: A Political Reader / ed. by G. Kuhn. Oakland: PM Press, 2010.
13. Greer J. Occult Origins. Hakim Bey’s Ontological Post-Anarchism. In: Anarchist Developments in Cultural Studies, Ontological Anarché: Beyond Materialism and Idealism, № 2, 2013.
14. Jun N. Anarchism and Political Modernity. New York: Continuum, 2012.
15. Jun N. Anarchist Philosophy: Past, Problems and Prospects // Anarchism and Moral Philosophy / ed. by B. Franks, M. Wilson. L.: Palgrave Macmillan, 2010.
16. Koch A.M. Poststructuralism and the epistemological basis of anarchism // Philosophy of the Social Sciences 23(3), 1993.
17. Malabou C. Stop thief! Anarchism and philosophy / trans. by Carolyn Shread. Cambridge, UK/Hoboken, NJ: Polity Press. 2023.
18. May, T. Is Post-Structuralist Political theory Anarchist? // Post-Anarchism: A Reader / ed. By Duane Rousselle, Sureyyya Evner. New York: Pluto Press 2011.
19. May T. The Political Philosophy of Poststructuralist Anarchism. Pennsylvania: Pennsylvania State University Press, 1994.
20. McLaughlin P. In Defence of Philosophical Anarchism // Anarchism and Moral Philosophy / ed. by B. Franks, M. Wilson. L.: Palgrave Macmillan, 2010.
21. Newman S. From Bakunin to Lakan: Anti-authoritarianism and the Dislocation of Power. Maryland, MD: Lexington Books, 2001.
22. Newman S. The Politics of Postanarchism, Edinburgh, Edinburgh University Press, 2010.
23. Newman S. Postanarchism today. Anarchism and political theory // The Anarchist Imagination: Anarchism Encounters the Humanities and the Social Sciences / ed. by C. Levy, S. Newman. London; New York: Routledge, 2019.
24. Post-Anarchism: A Reader / ed. By Duane Rousselle, Sureyyya Evner. New York: Pluto Press 2011.
25. Rousselle D. After Post-Anarchism. Berkeley, CA: Creative Commons, LBC Books, 2012.
26. Rousselle D. Post-Anarchism & Psychoanalysis: Seminars on Politics and Society // Ed. By W. Kim. Independently Published, 2023.
Источник: Поляков Д.Б. Постанархизм между политической и философской анархией // Манускрипт. Т. 18, Выпуск 2, 2025. С. 551–559.
15 total views, 13 views today