Комическое против трагичного: очерк о либертарных задачах просветительской гелотологии

Четвёртый год большой войны в Украине вывел наши рефлексии об образовании, его маршрутах и программах на новые уровни интенсивности, сообщив им множество актуальных направлений. На этом фоне некоторые – прежде туманные – участки темы постепенно уточняются: отчасти благодаря новым постановкам вопроса, рождающимся в глубинах нашей рефлексии об общей катастрофе, отчасти благодаря географической и социальной дистанции от потерянного дома. В свете этого кажется своевременным добавить к списку образовательных маршрутов, ценных для творческого и свободного взросления, как минимум, ещё один: в порядке черновика предварительно назовём его «смех-studies» (или более академически: гелотология – от греч. «gelos» – «смех»). Особенную ценность этот когнитивный маршрут приобретает из перспективы трагического опыта тех, кто оказался в самом эпицентре военной катастрофы: всё чаще они свидетельствуют о комическом как одном из самых спасительных регистров собственного выживания (или, во всяком случае, сохранения самообладания, достоинства и солидарности).

Маргиналии на полях книги Ива Боссара «Und trotzdem lachen»

Denn wir alle sitzen im selben Boot^[1]«Потому что все мы сидим в одной лодке». Bossart, Yves. Trotzdem lachen. Eine kurze Philosophie des Humors. – München: Karl Blessing Verlag, in der Penguin Random … Continue reading.

Почему смех-studies?

Благодаря современной междисциплинарной перспективе, расположенной на стыке психологии коммуникации/биологии/философии сегодня уже вполне очевидно: способность к улыбке и смеху сформировалась эволюционно и принадлежит к социальному измерению. Для всех без исключения приматов её роль колоссальна: манифестируя доброжелательность и игривое расположение, смех на протяжении долгого времени служил основной гарантией переключения психофизического режима тревоги индивида/группы на режим спокойствия, взаимности и дружелюбия^[2]Martin/Ford, The Psychology of Humor, S. 184 ff. . «Я хочу только играть, я не причиню тебе вреда», – именно этот сигнал составляет, с точки зрения исследований смеха^[3]Например, William F. Fry, проф. Калифорнийского Института Исследования Юмора, осн. в 1964 г., его изначальную функцию. – «Когда мы смеёмся, или даже просто улыбаемся, мы сообщаем окружающим: я рад тебя видеть, я благосклонен к тебе, я понимаю тебя»^[4]Bossart, Yves. Trotzdem lachen. Eine kurze Philosophie des Humors. – München: Karl Blessing Verlag, in der Penguin Random House Verlagsgruppe GmbH, 2022, S.19..

По всей видимости, верно и обратное: спокойствие, взаимность и лёгкость – состояния, требующие для собственной возможности определённых условий. А поскольку они и сами служат условием важнейших процессов (например, здоровой коллективности и связанной с ней неавторитарной политической субъектности), похоже, именно регистр смеха служит по-настоящему недооценённым условием благополучия сообщества и индивида.

В этом несложно убедиться, вглядевшись в опыт становления русской диктатуры. Её холодное, предельно угрюмое пространство, лишено не только культуры смеха (кроме злорадной ухмылки и инфантильной интерпассивности телезрителя): действительно, по мере становления русского Левиафана, низовая смеховая культура век за веком последовательно уничтожалась, и в конце концов попала под окончательный запрет^[5]В 1648 году было окончательно запрещено не только скоморошество, но даже катание на качелях. , оставив смех в тотальной монополии государственной власти. В результате, лишённое даже простейшего навыка отзеркаливания улыбки (эволюционно столь значимого для благоприятного социального климата), население империи больше никогда не обнаруживало способности выделять в окружающую среду что-либо, кроме скучающего цинизма, зачарованного имперского нарциссизма, пренебрежительного равнодушия и безграничного насмешливого презрения ко всему и вся. Как если бы реальность была насквозь пронизана угрозами, требующими немедленной защиты – как минимум, в форме обесценивания, насмешки или разоблачения.

Маршруты антагонизма

В сложившемся положении вещей нет ничего странного. В истории философии с самого начала существовали, противоборствуя, две традиции понимания смеха. Первая восходит к Аристотелю и захватывает в своё концептуальное поле таких витальных мыслителей, как, например, Демокрит, Юм, Вольтер, Кант, Кьеркегор, Монтень и Бергсон. Вторая начинается от Платона и продолжается в ценностных ориентациях сторонников его иерархической онтологии – заодно постепенно срастаясь с этатистскими проектами (например, Гоббса). В первой смех понимается как добродетель, обусловленная остротой ума, коммуникативной ловкостью, личностной зрелостью и способностью к созидательной открытости. Вторая трактует его как неспособность держать себя в руках и распущенность, чреватую пороком.

Именно эта линия предсказуемо приживается в концептуальном ландшафте российской («немецко-монгольской», по Бакунину) империи. В самом деле, как хорошо знаком каждому из нас угрюмый мир её дисциплинарных пространств – неотличимых друг от друга, несмотря на разницу в изначальных задачах: казарма, школа, служебное учреждение или больница одинаково непримиримы в своём неприятии не только смеха, но и вообще любых признаков жизни и спонтанности. Функционируя от энергии страха, они без конца воспроизводят среду, в которой искренний смех (по Умберто Эко, главный антипод страха^[6]Eco, Umberto. Der Name der Rose. Dtv, 2011. S. 536.) становится совершенно невозможен. «Для покровителей страха смех – самый раздражающий из врагов»^[7]Bossart, Yves. Trotzdem lachen. Eine kurze Philosophie des Humors. – München: Karl Blessing Verlag, in der Penguin Random House Verlagsgruppe GmbH, 2022, S.12., – справедливо продолжает мысль У. Эко Ив Босссар.

Не потому ли одним из первых шагов путинского режима становится запрет на сатирическую телепередачу «Куклы»? Пожалуй, именно тогда законодательная борьба со смехом и начинает постепенно перекидываться на самые разные области общественной жизни и её институтов (как далеко зашла эта охота на ведьм, мы продолжаем наблюдать и сегодня, и часто всё ещё не верим своим глазам). Не способные к самоиронии, такие пространства оказываются чрезвычайно тупы и в отношении к комическому как таковому: не умея распознавать его, они обрекают на нечувствительность к смешному и всех своих узников – с самой школьной скамьи вооружая их лишь инструментами для морализаторства, и последовательно ограничивая спектр их реакций на всё многообразие мира лишь разными способами стискивать зубы от натужной серьёзности. Так автократия сооружает себе поистине храмовое единство – покорных в разобщённом предстоянии.

Имперское возвышенное

Действительно, свою политическую архитектуру империи обычно возводят на теологии (неважно, религиозной или секулярной) – земное «всё» объявляя ничем, а трансцендентное «ничто» – всем. «На небесах не смеются», – как-то заметил Марк Твен, в одном тезисе нащупав самый нерв бинарной онтологии Левиафанов. При этом, характерно, что их главные враги одновременно оказываются и их антагонистами по части отношения к смеху: дегуманизация таких сообществ обычно проходит либо по линии «варварства» (например, в случае с культурами юга), либо по линии «перверсии» (например, в случае условного «коллективного Запада»). Итак, друзья смеха и лёгкости – враги империи. Что ж, этот рефрен был отчётливо различим в российском пространстве даже в самые «вегетарианские» годы, на стыке двух диктатур. Впрочем, такое противостояние государственных систем смеху, выглядит вполне закономерным.

Во-первых, обнаруживая тотальное равнодушие к земному миру и его живым логикам, своей рациональностью они самозабвенно опрокинуты в пропасть вечности – главный, и, в сущности, единственный фантазм, доступный воображению Левиафана. Это предполагает притязания на незыблемость и ценностное предпочтение всему живому – мёртвого и застывшего в сиянии славы. Именно в этой внутренней ориентации классической метафизики Анри Бергсон усматривает основной антагонизм жизни^[8]Анри Бергсон — французский философ, основоположник философии жизни, который акцентировал внимание на … Continue reading как таковой. По Бергсону, жизнь – это, главным образом, становление, процессуальность, переменчивость, подвижные траектории приспособления и творчества; всё, что делает их невозможными, направлено против жизни и противостоит ей онтологически [эта антитеза автоматизма и витализма постепенно становится для Бергсона ключевой и ложится в основу его главной работы «Творческая эволюция»^[9] Бергсон, Анри. Творческая эволюция / пер. с фр. В. Д. Бенигсона. — М.: Республика, 1994.].

В этом смысле к антагонистам жизни стоит отнести и этатизм: он теологичен и ценностно зачарован смертью (как обещанием посмертия). Противопоставляя себя преходящему и земному, он противостоит и самой жизни, и в целом логике всего живого. Вот почему, убеждён А. Бергсон, всякий, кто встаёт на этот путь, обрекает себя на неспособность к самоиронии и по-настоящему заслуживает того, чтобы быть высмеянным: как за вред, причиняемый живой подвижности мира, так и за неуклюжее самолюбование^[10]Bergson, Das Lachen. Hamburg: FELIX MEINER VERLAG, 2011, S.67.. Именно в этом смысле комическое оказывается подлинным бунтом: и против этатистских инерций Танатоса, и против внушаемой им зачарованности своим служением большому Другому. Это замечают многие авторы самых разных тенденций: от Фрейда до постмодернистов, от Пола Гудмана до Терри Иглтона. В этом смысле, политическое значение смеха – пожалуй, одно из важнейших открытий XX в. На индивидуальном же уровне «юмор – это вызов смирению; он означает не только торжество Эго [над авторитарным этатистским Сверх-Я], но и торжество принципа удовольствия, который здесь может противостоять лишениям принципа Реальности»^[11]Terry Eagleton, Humour, Yale University Press, 2019, S. 88 f. Только так зачарованность метафизикой [карьерного роста] может уступить место эмансипированной подвижности живых самостей. Именно они – земные, возмутительно материальные, непокорные и спонтанные – неизменно пребывают в оптическом прицеле империи. Этот онтологический антагонизм составляет первый фрейм противостояния империй – комическому. И объясняет закономерность этой борьбы.

Во-вторых, вся история российской империи (от гибели веча до «великих кормчих» современности) – не что иное, как история парадоксального единства в разобщённости вокруг страха и повсеместной разнонаправленной аннигиляции всего живого вокруг. Единственный смех, способный прорваться через эту толщу смерти – либо хихикающие судороги приговорённого, либо до боли знакомая всем нам косая ухмылка-гримаса – и по сей день переползающая с лица вождя на лица подданных^[12]Ценный штрих к её генезису даёт в своих воспоминаниях о сталинском терроре Евгения Гинзбург: «Эта гримаса, … Continue reading.

В-третьих, эмоциональное поле, непрерывно вырабатываемое империей для самовоспроизведения, перенасыщено вменёнными аффектами. Производство исступления вокруг самых разных политических эмоций^[13]Напр., по С. Ахмед: страх, гнев, брезгливость, и т.д. – ремесленная обыденность федеральных медиа. Так многое сказано об этом в XX-XXI вв.: от классиков З. Фрейда, Дж. Оруэлла и Э. Бернейса до современных исследователей С. Ахмед (см. «The Cultural Politics of Emotions»), Й. Радкау, и С. Вебстера (см. «Emotion and Politics: Noncognitive Psychological Biases in Public Opinion»). Между тем, в своём блестящем трактате о смехе А. Бергсон замечает: «У смеха нет большего врага, чем сильный аффект»^[14]Bergson, Das Lachen. Hamburg: FELIX MEINER VERLAG, 2011, S. 15.: тот, кто захвачен страхом, яростью, ненавистью или состраданием – не смеётся, потому что дистанции, столь необходимой для смеха, просто негде возникнуть. В империи эта всеобщая втиснутость в синкретичный коллективный аффект носит характер тотального оцепенения – внешне вполне успешно подменяя собой политическое.

Гравитационное поле кратического

О перформативности порядков власти со времён Бакунина пролито немало чернил. Нет в поле её активности того, кто мог бы в полной мере ускользнуть от её языков и (сно)видений. Исключением не становятся даже её антагонисты (в том числе и удаляющиеся от неё пространственно: сколько инерций империи подчас уносят они в континуумах своей психофизической реальности, покидая её пределы – вопрос, который ещё долго останется открытым и заслуживающим пристального исследования).

Особенно учитывая то, что контуры этой реальности охватывают как индивидуальные, так и коллективные языковые тела. Даже намеренно изживая горячечный бред империи, многого нам не превозмочь никогда: так узник, носивший кандалы, необратимо срастается с навязанной ими походкой.

Тотальность имперской бесчувственности к другому, параноидальное отторжение чужой речи, равнодушие, угрюмость, брезгливость, парадоксальная смесь неуверенности и всезнающего самодовольства, невозмутимая огромность в телесных и голосовых взаимодействиях с пространством, ухмылка вместо улыбки, насмешка вместо смеха, злорадство вместо радости, азарт «проучить» вместо желания учиться самому – какой ещё психо-гносеологический узор мог произрасти из гербовой матрицы империи с её магистральным этатистским императивом разобщённости?

Ускользая от причастности

Впрочем, в случае русскоязычных сообществ один примечательный (и по-своему трагичный) излом у этих инерций всё же возник: из прямой инерции иерархического – с присущими ему цинизмом, жестокостью и холодом – нам удалось совершить, по крайней мере, один «вывих» в прямо противоположном направлении – сочувствия (или хотя бы его более-менее правдоподобных имитаций). Теперь ему в ряде случаев даже начинает удаваться сломать магистральную инерцию дискурсов разрушения – что, в общем, тоже немало.

Лучшим примером и доводом здесь может служить примечательный феномен языковых автоматизмов соцсетей. Так, если стилистическое поле федеральных российских СМИ гомогенно в своих возгонках ненависти и метафизического торжества над воображаемым врагом, то в оппозиционных медиа и сетях гомогенность политического негодования постепенно всё же начинает дополняться дискурсами сочувствия.

Увы, это всё ещё не решает проблемы: сменив гомогенность на базовую гетерогенность, диапазон возможного распознавания смысла и, таким образом, стратегий солидарности – по-прежнему остаётся предельно узким. Всё, что попадает в русскоязычное информационное поле, мгновенно считывается лишь на двух языках: единства в ненависти и солидарности в жалости, и на каком именно – определяется враждебностью/дружественностью среды.

Однако ни в одном, ни в другом регистрах всё ещё не может быть распознан огромный диапазон сигналов за пределами угрозы/жалобы. Даже очевидная шутка, попадая в это поле, обречена быть истолкована лишь по одному из этих двух протоколов – вызывая либо агрессивные, либо «жалеющие» комментарии. Более сложные формы иронии оказываются и вовсе обречены – в том числе в качестве ценного ресурса интеллектуальной и политической солидарности сообщества.

Однако планетарный разворот концепта политической субъектности от фигуры героя к фигуре жертвы, наметившийся после Второй мировой войны^[15]Neiman, Susan. Left Is Not Woke. – Cambridge: Polity Press, 2023, p.38. , в данном случае, похоже, не является ни единственной, ни главной причиной. Куда более очевидной и близкой предпосылкой столь грубой и неуклюжей фильтрации служит грандиозная «усталость» сообществ [с опытом российского гражданства]: усталость экономическая, политическая и историческая. В самом деле, где среди долгого и изнурительного бега по пространствам энтропии найти силы на встречу за пределами дежурных форм вежливости и автоматических реакций на очень приблизительно понятый сигнал в чужом сообщении? В этом смысле, даже такое робкое ускользание, пожалуй, стоит считать достижением.

Но всё же этот этап коммуникативной культуры по-прежнему далёк от тех, с которых начинается по-настоящему жизнеспособная и солидарная коллективность^[16]Richard Rorty, Kontingenz, Ironie und Solidarität, Frankfurt a. M. 2021.. А также наиболее конструктивные отношения с самими собой: самоирония, лёгкость в саморепрезентации, способность к пропорциональному масштабированию в горизонте «я-мир», интерес к чему-то, кроме собственных травм и валидаций очередным Большим Другим, умение слышать, навык уместно говорить, готовность переучиваться. А также, что критически важно, возможность распознавать и производить ироническое: во-первых, потому, что именно в нём скрыты стратегии солидарности вокруг смыслов и понимания, а не только вокруг эмоций и опыта травмы (что, в общем, ценно, но категорически недостаточно для общего политического воображения и поиска выхода). Во-вторых, потому что этот уровень – как известно из опыта других диктатур, наименее уязвим для одномерного восприятия этатистских систем контроля, и в этом смысле желателен для самосохранения сообщества. В-третьих, поскольку предпосылки для подлинной взаимности, доверия и горизонтальной политической субъектности возникают лишь из той степени индивидуальной/социальной/языковой раскрепощённости, на которой ироническое вообще может появиться (как отмечалось ранее).

В этом смысле, не будет преувеличением заключить, что именно встреча в способности к комическому служит важнейшим условием распознанием друг друга – во всей неповторимости наших голосов, в цветущей сложности нашего (всё ещё возможного?) политического воображения. Лучшее тому подтверждение – упрямая и бодрящая живучесть сначала политического анекдота, позже – политического мема.

Покидая тупик

Что могло бы приблизить эту встречу (да и вообще, сделать её возможной)? Прежде всего, кропотливая гносеологическая работа. Как и многие важнейшие регистры социального и индивидуального опыта – вроде повседневной коммуникации, родительства, стратегий самообразования, взаимодействия со сложным миром агентностей окружающих нас веществ, психофизической саморегуляции, и тому подобных «невидимых» зон – регистр смеха опрометчиво отдан на откуп автоматизмам. Как и во многих современных культурах, в российском опыте нигде – от школьной скамьи до гробовой доски – смех не проблематизируется как особый специфический феномен, и тем более – как область возможного мастерства, служащего ценным инструментом для общего когнитивного и психоэмоционального поля. Однако при этом в российском опыте – как и в мирах многих других диктатур – практически отсутствуют социально-языковые условия для того, чтобы нащупать комическое интуитивно, в естественной среде освоив границы иронии, сарказма, сатиры, язвительности, насмешки, злорадства, и осмыслив их на предмет созидательного потенциала. Лишённые этой перспективы – и как спонтанного опыта, и как намеренного знания – мы бродим на ощупь, не в силах найти пути ни друг к другу, ни – что ещё страшнее – путь из империи.

В этом смысле, начать здесь, пожалуй, стоило бы именно с фрейминга комического как политически значимого интеллектуального языка, служащего одновременно тематической призмой для преломления больших феноменов, историй и нарративов. Путь империи из перспективы истории смешного и социальных протоколов радости; история отношения к смешному и работы с комическим в разных традициях; история дисциплинарных преследований смешного и за смешное, а также картографирование политических обстоятельств, задач и последствий этих преследований – лишь некоторые теоретические сюжеты для возможных образовательных маршрутов. Практические задачи этого пути связаны с работой над развитием чувствительности к комическому/ироническому, над освоением его различных модальностей и траекторий, над освоением стратегий их включения в ландшафты всевозможных типов коммуникации, в собственные актуальные контексты повседневности. Кроме того, комическое определённо следует осваивать и как эстетическое, сформировав в нём спектр предпочтений, созвучных различным этическим перспективам – подобно тому, как мы формируем пристрастия в литературе, кинематографе, визуальном искусстве. В этом качестве комическое обладает богатым потенциалом для того, чтобы стать ценным дополнительным расширением наших индивидуальностей и сообществ, содействуя тем самым их более полной реализации и процветанию.

Смеяться вместе – означает по-настоящему быть вместе^[17]Bossart, Yves. Trotzdem lachen. Eine kurze Philosophie des Humors. – München: Karl Blessing Verlag, in der Penguin Random House Verlagsgruppe GmbH, 2022, S.20., непринуждённо формируя по-настоящему живую ткань акратической политической субъектности – не нуждающейся в том, чтобы постоянно самоутверждаться, «срезая»^[18]Имеется в виду рассказ В. Шукшина «Срезал». друг друга, быть начеку или параноидально атаковать в ответ на каждый шорох. Вырабатывать ту радость общего будущего, единство в которой удастся противопоставить как реактивности внутри империи, так и опустошительному единству в травме – вот политическая задача, которой может служить гелотологический экскурс в образовании.

Вместо заключения^[19]Во всех смыслах.

Всё достаточно сложно и грозно

в этой слякоти крови и слёз,

чтобы жить не чрезмерно серьёзно

и себя принимать не всерьёз.

И. Губерман.

Наметившаяся теоретическая панорама ставит перед нами множество вопросов. Один из немаловажных – почти риторический: могло ли сообщество с такими «вводными», какими располагало российское, не потерпеть поражение перед лицом надвигающейся войны и тотальности автократии? Едва ли. Может ли оно выйти из этого политического пике, не изменив своей коммуникативной корпореальности? Судя по трём годам полномасштабной войны, определённо нет.

В этом смысле, нам, похоже, предстоит библейски долгий путь. И хотя завершать его, скорее всего, предстоит уже не нам (если вообще кому-то), начать его – определённо имеет смысл. «Юмор помогает нам, по крайней мере, учиться умирать, примиряя нас с поражением»^[20]Bossart, Yves. Trotzdem lachen. Eine kurze Philosophie des Humors. – München: Karl Blessing Verlag, in der Penguin Random House Verlagsgruppe GmbH, 2022, S. 68., – проницательно замечает Ив Боссар. Пожалуй, это вполне справедливо для нас хотя бы потому, что нам – толком не жившим^[21]В значении бергсоновского термина «жизнь»: Для Бергсона жизнь — это динамическое, творческое и неуловимое … Continue reading и не успевшим этому сколько-нибудь научиться, согласитесь, было бы неплохо не провалиться хотя бы в чём-то. Особенно после нашего эпичного исторического поражения.

Оформление: кадры из фильма «Новые времена». 1936. США. Реж. Чарли Чаплин.

 23 total views,  23 views today