Во тьме и тайне: o конспиративном интеллектуализме

Статья посвящена меняющимся конспиративным тактикам интеллектуала, находящегося во враждебном поле интернета (и не только): месте конфликтов, тревоги, тайных операций, слежки, манипуляций. Опираясь на пример польских интеллектуалов, понимавших, что истина нередко существует в формах непрямого, скрытого высказывания, авторка предлагает стратегии навигации в среде враждебных языков, аффектов и социальных пространств. Эти стратегии позволяют сместить фокус с признания и видимости, а значит, и уязвимости, к невидимости и ускользанию, чтобы затруднить машинное распознавание.

Лишь свободные рыцари, выбрав оружье,
Могут в честном бою состязаться открыто с врагами.
Ты же — раб; у рабов лишь одно есть оружье — измена.

— Адам Мицкевич, «Конрад Валленрод» (1828)^[1]Адам Мицкевич, «Конрад Валленрод», раздел IV, «Пир». (рус. пер. Н. Асеева, 1968)

Язык кишит историей. У слов есть корни, пересаживаемые из поколения в поколение, которые привязывают нас к прошлому. Как отмечает польский философ Патрик Лефтвич, социальная и политическая жизнь в США реализуется через язык сообщества, в котором эхом отдаются волны иммиграции и социальных движений, сформировавших страну. В Польше же мы находим языкконспирации.^[2]@kitsumute, «Меня только что осенило, что большая часть социальной жизни в США вращается вокруг … Continue reading

Kręgi (круги) и środowiska (среды, milieu) — это слова, определяющие формирование современной польской национальной субъектности в условиях оккупации и «подполья» (w podziemiu). С XVIII по XIX век страна в течение 123 лет была разделена между тремя империями, а большую часть XX века боролась за автономию от советской политики.

У каждого из этих дискурсов — сообщества и конспирации — есть свои сильные стороны. Каждый взращивает свой тип интеллектуала. Какой интеллектуал принадлежит сообществам? Как пишет Эдвард Саид: «Интеллектуал — это индивид, наделённый способностью представлять, воплощать, артикулировать некое послание, взгляд, установку, философию или мнение как для публики, так и от её имени». ^[3]Эдвард Саид, «Представления интеллектуала» (1993). Такой интеллектуал предстаёт как видимый посланник, амбассадор, переводчик интересов сообщества.

Этот процесс может быть чреват трудностями — как отмечает Гаятри Чакраворти Спивак в эссе «Могут ли угнетённые говорить?» (Can the Subaltern Speak?), — поскольку проблема не в том, представлять ли чьи-то интересы вообще, а в том, чтобы представлять их так, чтобы не занять место тех, от чьего имени делается высказывание.^[4]Эссе Спивак «Могут ли угнетенные говорить?» (1988) ставит проблему репрезентирующего интеллектуала: не то … Continue reading Репрезентирующий интеллектуал также работает в рамках конкретной медиа-истории: печатного станка, памфлета, телерадиовещания и других пространств, где публичные дебаты разворачиваются перед смешанной аудиторией из «своих» и «чужих», что повышает требования к точности высказывания.

Законспирированн:ая интеллектуал:ка работает иначе. Он:а уже что-то потерял:а — страну, безопасное пространство, открытое поле для дискуссий — и действует на враждебной территории. В е:ё мире те, кто говорит открыто перед широкой публикой, раскрывая ход своей мысли или убеждения, немедленно обезвреживаются своей же прозрачностью Вероятно, они не говорят ничего важного, ничего, что могло бы по-настоящему навредить врагу, ничего, что несло бы реальный риск.

В книге «Гонения и искусство письма» Лео Штраус описывает иной подход: «искусство письма между строк».^[5]Лео Штраус, «Гонения и искусство письма» (1952). Это искусство, практикуемое интеллектуалами в условиях преследований, прослеживается на протяжении всей истории философии. Штраус утверждает, что преследования порождают особый тип литературы, в которой истина представлена исключительно под поверхностью. Существуют и другие методы. Польская история, как и многие другие, полна таких интеллектуальных «лазутчиков».

В 1828 году Адам Мицкевич, ныне считающийся национальным поэтом Польши, Беларуси и Литвы, находился в вынужденной ссылке в россии. Там он завершил свою программную поэму «Конрад Валленрод», повествующую о литовце, захваченном Тевтонским орденом в детстве и воспитанном среди врагов. Он возвращается, чтобы внедриться в Орден под чужим именем, дослуживается до звания Великого магистра, а затем методично разрушает его изнутри: затягивает военные походы, истощает казну и приводит армии к катастрофическим поражениям через преднамеренную некомпетентность.

Он никогда открыто не поднимает меч или голос против угнетателей. Эпиграф к поэме взят из «Государя» Макиавелли (1532): bisogna essere volpe e leone (нужно быть одновременно лисой и львом). У конспирации есть личная цена, которую многие не готовы платить: внешне вы можете казаться врагом того дела, которое тайно продвигаете.

Мицкевича чествовали в литературных салонах Петербурга, принимали в ведущих интеллектуальных кругах Москвы, им восхищался «певец империи» Александр Пушкин^[6]Об отношениях двух поэтов см. J. Krzyżanowski, «Mickiewicz and Pushkin». Кшижановский отмечает, что восхищение Пушкина … Continue reading. Этот литовский поляк жил, по иронии судьбы, как почетный гость в той самой империи, которая стёрла его страну с карты мира. Мицкевич, который на самом деле посвятил «Конрада Валленрода» освобождению своего народа, перенес действие поэмы на шесть веков в прошлое, придав поэме исторический антураж.

Цензоры пропустили текст, но «правильные» читатели прекрасно поняли подтекст; поэма вдохновила Ноябрьское восстание 1830 года против имперского правления.

Мицкевич делал именно то, что делал Валленрод: действовал внутри культурного аппарата врага, используя его институты, покровительство и имперскую прессу для распространения сообщения с двойным кодом у всех на виду. Инструкция по конспирации сама по себе была конспирацией. Этот метод саботажа изнутри стал настолько фундаментальным для польского политического воображения, что получил собственное название: валленродизм.^[7]Мицкевич позже сожалел о публикации «Конрада Валленрода», считая его «политическим памфлетом» и чувствуя … Continue reading

Спустя столетие другой поэт в изгнании тоже писал о скрытых намерениях. В книге «Порабощенный разум» (1953), созданной Чеславом Милошем в парижской эмиграции после побега из сталинистской Польши, упоминается практика под названием «кетман» — термин, заимствованный из описания персидского ислама Артуром де Гобино в XIX веке. Термин описывает форму самозащиты, к которой прибегают те, кто живет под строгим религиозным или тоталитарным правлением. Те, кто практикует кетман, пишет Гобино:

Прибегают ко всяческим уловкам, чтобы обмануть противника. …обладатель истины не должен подвергать свою личность, свое имущество и свое достоинство опасности со стороны ослепленных, безумных и злобных, которых Богу было угодно ввести в заблуждение и в заблуждении оставить… Нужно, стало быть, молчать о своих подлинных убеждениях, если это возможно.… Кетман наполняет гордостью того, кто его практикует…  Верующий благодаря этому постоянно ощущает превосходство над тем, кого он обманул… Ты шествуешь в блеске перед своими врагами.^[8]Цит. по Чеслав Милош, «Порабощенный разум».

Мистик Мулла Садра, например, переезжал из города в город, смиренно докладывая о себе местным влстям и проповедуя исключительно ортодоксальное богословие, пока не распространил свою «ересь» среди всего образованного класса. Для Милоша это было созвучно реальности. Кетман, по его мнению, также ложится на «операционную систему» интеллектуальной жизни при сталинизме: внешнее подчинение, внутреннее сопротивление.

«Исламский кетман и кетман двадцатого века, — пишет Милош, — отличаются, кажется, только тем, что дерзость, которую позволил себе Садра, в Европе мгновенно привела бы его к печальному концу».^[9]Там же Милош описывал своих современников как людей, адаптировавшихся к жизни в условиях культурного, политического и психологического гнёта через мастерство сложной имитации. Он тщательно отделял кетман от простого лицемерия. Это была дисциплина, даже удовольствие: «Внутренний бунт, — писал он, — иногда необходим для духовного здоровья и может создавать особую форму счастья. То, что можно сказать открыто, часто гораздо менее интересно, чем эмоциональная магия защиты своего частного святилища».^[10]Там же

К чему это нас приводит? Безусловно, есть непреходящая красота в прозрачности, в интеллектуалах, ориентированных на сообщество, которые дают имена общим чувствам и концепциям или прямо говорят правду власти, особенно когда власть построена на лжи^[11]В 1950 году Милош написал стихотворение, адресованное диктаторам: «Не чувствуй себя в безопасности. Поэт … Continue reading. Тем не менее, у любого дела есть свое публичное лицо и свои «кулуары». Традиция, которую мы наблюдаем, предполагает, что у истины всегда было измерение теневых практик: набор конспиративных техник, которые остаются полезными даже тогда, когда территория (ещё) не полностью враждебна, в контекстах, где речь (пока) номинально свободна, где никого не ссылают (или чего похуже) за поэму.

Например, сегодняшний интеллектуал существует в интернете, который в подавляющем большинстве случаев мыслится через словарь «сообщества». Вспомните ранние метафоры: эгалитарное киберпространство Барлоу; виртуальное сообщество Рейнгольда как новая агора, где граждане могут восстановить публичную жизнь, упраздненную модерном; «космопедия» коллективного разума Леви^[12]Джон Перри Барлоу, «Декларация независимости киберпространства» (1996); Говард Рейнгольд, «Виртуальное … Continue reading. Хотя сейчас эти идеи кажутся наивными, мы всё ещё исходим из того, что интернет — это пространство для самовыражения, а онлайн-профили — бесшовное продолжение нашего офлайн-«я». И всё же идея интернета как публичной сферы неоднократно опровергалась, а его враждебный характер широко оплакивался как место конфликтов, тревоги, тайных операций, слежки, манипуляций, истощения и бесчисленных других бед.^[13]См., например, Джоди Дин, «Почему сеть не является публичной сферой» (2003); Герт Ловинк, «В плену у платформы» … Continue readingИнтернет не воображается и не переживается как общинное пространство или агора. Но разве большинство из нас — вместо того чтобы точить ножи и надевать маски — всё ещё не придерживается модели сообщества? В местах подозрений и уловок, под бдительным оком и вечными грозовыми тучами, репертуар конспирации оправдан.

Как могут выглядеть такие практики? Некоторые из них напрямую перешли от старых форм стратегического обмана. У интеллектуала есть особый талант — интуиция в отношении внутренней жизни других и слова, позволяющие использовать эту интуицию. Интернет состоит из языка и ощущений, которыми интеллектуалы обладают уникальной способностью манипулировать. Как и в «Конраде Валленроде» и бесчисленных других шпионских историях, идеи можно засевать в сообществах врага, а не в своих собственных, чтобы медленно разъедать их изнутри. Хотя по-прежнему важно открыто заявлять о том, что имеет значение, не менее важно наводнять врагов ботами или проникать в их клики, чтобы сеять раздор, даже если об этой деятельности никогда нельзя будет сообщить публично. От двусмысленности до прямого внедрения — многое можно выиграть, если сместить фокус с признания (быть увиденным, сделать видимым) на истощение (пройти незамеченным, пройти туда, куда другие не могут).

Существуют и более широкие последствия, которые немедленно воскрешают для нас историю кетмана — сохранения своего внутреннего бытия отдельно от его выражения, письма между строк. Конспирация в интернете должна существовать по причине, которой не было ни в один предыдущий исторический момент: аудитория там не только человеческая. В онлайне всё, что говорится об ИИ, говорится ему: наша деятельность — это потенциальные обучающие данные. Как вести себя перед машинами, что из своего разума раскрыть, а что скрыть перед ними, чем их кормить, чтобы тайно формировать их определенным образом — это стратегические вопросы, которые едва начали теоретизироваться. По мере того, как интернет превращается из платформы для дискуссий в пространство, населенное искусственными агентами с их собственными возможностями, ставки меняются. Интернет больше не (только) место, где мы убеждаем других людей; это место, где мы формируем поведение огромных, все более субъектных сетей, которые, в свою очередь, влияют на психику своих человеческих пользователей. Чтобы мы не забывали: это «онлайн-пространство» не ограничено нашими устройствами, оно всё чаще живёт повсюду — через камеры видеонаблюдения, датчики, проекты «умных городов» и дроны, уже летающие над нашими головами. И, таким образом, не только посты, но и наше ежедневное, воплощённое поведение необходимо рассматривать сквозь призму машинного зрения и того, чему оно учится, записывая, анализируя и наблюдая за нами. Навыки лазутчиков, мистификаторов, предателей, мистиков, шпионов и всех тех, кто может ходить в темноте, неся с собой свои собственные намерения, более прозорливы, чем тактика интеллектуала, привыкшего к открытым публичным дебатам.^[14]Одно из исследований потенциальных скрытых тактик можно найти в главе «Теория Темного леса в информации» в … Continue reading

Интернет — это не благожелательное пространство для обмена смыслами между людьми. Это поле битвы скрытых целей, ведущейся под непроницаемым взором всё более проницательных машин. Интеллектуал сообщества, въезжающий на коне прозрачности и подотчётности, ведёт свои благородные битвы открыто. Но и у чести есть пределы. Сегодня почва как никогда благодатна для новых практик конспирации.


Богна Кониор — доцент теории медиа в Нью-Йоркском университете в Шанхае. Автор книг «Теория Темного леса в интернете» (Polity, 2025) и соредактор сборника «Машинное решение не является окончательным» (Urbanomic, 2025).

Оригинал:

https://www.e-flux.com/journal/163/6776885/in-darkness-and-secrecy-on-conspiratorial-intellectualism

Оформление: кадры из фильма «Роль». 2013. Финляндия, Беларусь, Германия, россия. Реж. Константин Лопушанский

 82 total views,  80 views today