Защита поэзии во времена политэмиграции

Защита поэзии во времена политэмиграции

Автор:

Защита поэзии во времена политэмиграции

Share/репост

Преамбула

Летом 2020 года я давала интервью журналистке одного влиятельного интернет-портала по случаю выхода моего нового сборника стихов. Несколько дней спустя она мне сказала, что редактор не принял материал и обосновал свой отказ так: «This is not the time for poetry». А страна, моя страна, готовилась к президентским выборам.

Корабли на приколе, машины на парковке, а я тот человек, у кого дома нет

Куда бы я ни пошла, где бы ни оставалась, даже если всего на ночь, я всегда начинала называть это место «домом». Номер в отеле – дом, комната в доме друга – дом, вокзал – тоже дом. Это мышление кочевника, если можно так сказать. Попытка найти себя в том месте. У кого нет своей квартиры, тот считает всякое место своим возможным домом. Отчаяние это или надежда? Долгие годы разъездов и отсутствие своего жилья приучили меня к этому. Люди, у которых другое отношение к жилью, наверно, удивятся такой «непривязанности» и ещё больше быстрой привязанности к новому месту. Наверно, потому что так тяжело не иметь своего дома вообще?

Мы люди, и у нас есть свои корни. Мы привыкли понимать под Родиной что-то прочное, конкретное, и неизменное. Родина – это место, где чувствуешь себя сильным и защищённым. Как говорят, «There is no place like home» или «East or West, home is best». Но мы забываем, что Родина может быть разной. Для кого-то это кусок земли, для кого-то это юрта, которую можно поставить в любом месте. А для кого-то это любимый человек, и Родина будет там, где есть этот человек. Подобно растениям, мы можем иметь разные корни: у некоторых они идут глубоко в землю, а у других, как у орхидей и мангровых деревьев, остаются над землёй, в воздухе.

Иногда я и сама не уверена, где моё место и есть ли оно вообще. И вот – я продолжаю своё одинокое путешествие, примеряю разные амплуа, остаюсь наблюдателем, будто ни на что другое я не могу решиться.

Часто я думаю о том, чтобы пойти в горы или леса, где бы мне не надо было объяснять, кто я такая, чей у меня паспорт и почему нет визы. Слова «политическое убежище», «беженец», «эмигрант» имеют значение только для общественности, стран, государств. На природе я свободна, и велико искушение подумать, что моя Родина – эта планета и везде на ней я могу чувствовать себя как дома. Я даже придумала игру, в которую сама иногда играю. Эту игру можно назвать «обмани сознание». Я еду на поезде по какой-то местности и представляю, что там, за окном вагона, и есть моя Родина, и должна признать, что на мгновение эта проекция действует. Наверно, всё дело в памяти – так это себя проявляет – потому всё начинает казаться знакомым и появляется неописуемое чувство тоски и симпатии, почти что предчувствия смерти и бесконечности, одновременно с этим чувствуется дыхание вселенной, вся многогранность бытия. Мои глаза начинают слезиться, челюсти сжимаются. Я вздыхаю и возвращаюсь из своей игры.

В последние годы я переезжала так часто, как никогда раньше в своей жизни. В Грац, где я была городской писательницей и внезапно потеряла возможность вернуться в Беларусь, затем в Фельдафинг как приглашённая писательница, в Блютенбург как стипендиатка датско-юношеской библиотеки, в Кремс-ан-дер-Донау, затем я внезапно стала человеком с видом на жительство, наконец «writer in exile» в германском ПЕН-центре в Мюнхене. Я так часто размышляла над понятием «Родина», где она и что она для меня значит, как никогда раньше. Некоторые люди вроде меня выпадают из общей картины, но всё равно должны быть куда-то определены.

То, как наш разум пытается всё категоризировать и классифицировать, чтобы понимать, на какую полку поставить тот или иной феномен, тот или иной случай, напоминает параноидальную одержимость. Эти процессы происходят при помощи языка. Вот какие варианты он мне предлагает: стать эмигрантом, беженцем, просителем убежища – все эти слова были введены с перспективы государства. Я не хочу мыслить такими категориями – и останавливаюсь на кочевнице.

Размышления об отдельных словах – это моя, так сказать, профдеформация. У немцев «Heimat» – это место, где чувствуешь себя дома, белорусское «радзіма» – это там, где ты родился. Я родилась в Минске, но это ли мой город? Я не уверена, ведь он уже давно не принадлежит людям, это столица республики. Когда приезжаешь в «чужую» страну, многое делать страшно. Страшно что-то не понять, страшно сделать что-то неправильно. Постоянно репетируешь диалоги, разыгрываешь в голове встречи, проверяешь себя, правильно будет сказать так или вот так. Удивительным образом, я проделывала все эти вещи, когда была ещё в «своей» стране.

Когда я ещё жила в Беларуси, меня не покидало чувство что я политэмигрант, беженец. С одной стороны, я вроде была дома, а с другой стороны, я не чувствовала себя дома. Люди, которые живут при недемократическом режиме, привыкли жить во внутренней эмиграции – жить на два параллельных мира, один из которых чужой и отвратительный. Права человека, этика и эстетика для этой реальности – пустой звук.

Ни одна диктатура не интересуется искусством как таковым, потому что искусство – это инструмент критического мышления и обучения, образования. Оно раскрывает несовершенство государственных органов и политики. Попытка подавления и контроля искусства неизбежно приводит к его стагнации. Так называемое «придворное» искусство становится орудием пропаганды. Режим не сможет привлечь мыслящих граждан, которые ставят под вопрос его политическую повестку.

Кадр из фильма «Бруклин». 2015. Великобритания, Канада, Ирландия. Реж. Джон Краули

«Как распознать признаки психического и эмоционального насилия», «5 ошибок, которых нужно избегать в случае эмоционального насилия», «Почему ты к нему вернёшься», «Ты не сошла с ума, но эмоциональное насилие может заставить тебя в это поверить» – это только некоторые заголовки многочисленных статей, которые помогают людям, страдающим от токсичных отношений, лучше понять этот феномен, чтобы они начали действовать и менять свою жизнь. Я потратила много времени на то, чтобы прочитать подобные текстовые материалы и найти помощь у врача. Мой путь был долгим, но я горжусь собой и полна благодарности людям, которые явно или неявно мне помогали – всем – и тем, кто писал на эту тему и освещал её. Но с августа 2020, когда моя страна попала в раскрытую бездну государственного террора, я начала смотреть на эти материалы под другим углом. Мне стало ясно, что при тоталитарном или автократическом (читай: недемократическом) правлении ситуации развиваются по модели абьюзивных отношений.

Белорусская художница Жанна Гладко писала в своей статье о СМИ, что власть не знает ни пола, ни национальности. Большинство сотрудников ОМОНа, которые подавляли мирные протесты беспримерной жестокостью, были мужчинами, но среди них были и женщины, которые использовали данную им государством власть, чтобы довольно успешно избивать молодых мужчин. Можно сказать, что традиционно мужскую роль может исполнять женщина, но это ничего не меняет в поведении, потому что сама эта роль диктует подобное поведение, а не пол человека, который её исполняет. Уже много лет назад я поняла, что женщины не могут действовать, как гомогенная группа, потому что они не являются таковой. В условиях, угрожающих жизни, уязвимые группы используют различные тактики, чтобы выжить, и одной из них является сотрудничество с доминантной или влиятельной группировкой, когда интересы своей собственной группы уходят на второй план или вовсе отвергаются. Приспособление как средство защиты в конечном счёте приводит к подчинению. Я только не могу понять, как вообще можно избивать безоружного человека, который лежит на земле. Власть, которую получил ОМОН и иже с ними, не знает границ: люди из таких организаций могут убить, и они не понесут за это никакой ответственности, потому что их защищает система, которая построена на патриархате, терроре и страхе. Я не знаю, как надо разговаривать с такими людьми, потому что сомневаюсь, что мы говорим на одном языке. Единственное, что я могу делать, чтобы защитить себя – это никогда им не попадаться на пути.

Дело не в поле (мужчина или женщина), дело в чувстве власти и извращённом человеке, который приказывает избивать людей, потому что важнейший инструмент патриархата – это доступ к власти. Потому что у кого есть власть – тот победил, у кого нет – проиграл. Всё либо чёрное, либо белое. А у кого есть власть, тот и решает, где что.

Сверхконтроль – это особая форма насилия. Это не «реакция» на стресс и не следствие употребления алкоголя или наркотиков. Здесь речь идёт о работающей системе контроля, при которой абьюзивный партнёр пытается уничтожить сознание другого партнёра. Его задача состоит в том, чтобы полностью подчинить партнёра, сделать из него «добровольного раба». Чтобы этого достичь, абьюзеры изолируют своего партнёра, полностью его контролируют, оскорбляют, унижают, подвергают давлению и создают среду для растерянности, замешательства и исключительной небезопасности. Amnesty International рассматривает это как один из видов пыток. Поэтому самое сложное – это выбраться оттуда. Когда я читаю эти строки, то узнаю модель поведения властей Беларуси к нам, гражданам. К техникам, которые используют абьюзеры, чтобы контролировать своих партнёров, относятся: патернализм, оскорбления, односторонние решения, обращение как с ребенком, непредсказуемость, дегуманизация. Парадоксальным образом, это и есть те самые стратегии, которые режим метафорично использует, чтобы контролировать своих граждан.

В патриархальных сообществах отношение к женщинам двояко. Может сложиться впечатление, что государство заботится о женщинах, но на самом деле это иллюзия, потому что оно заинтересовано только в деторождении и воспроизводстве. Патриархат имеет очень долгую историю, и нет ничего удивительного, что с точки зрения статистики женщины подвергаются абьюзу чаще, чем мужчины. Нет ничего удивительного, что в патриархальном обществе движение за права женщин вызывает больше критики, чем за права мужчин, которые на протяжении всей истории пытали, насиловали, избивали и сажали на замок женщин. При патриархате принято поступать «по-мужски» и не поднимать руку на женщину, старшего или слабого. Но это работает только с «послушными» женщинами и «послушными» слабыми. Сейчас они перестают быть послушными, начинают протестовать и объявляются ненормальными, чтобы можно было применить к ним насилие. Будучи маргиналом (женщина, инвалид и т.д.), ты никогда не будешь достаточно хорошим для патриархата, никогда не будешь в безопасности.

Кадр из фильма «Бруклин». 2015. Великобритания, Канада, Ирландия. Реж. Джон Краули

Меры против диктаторов и их кровавых режимов должны быть приняты как можно скорее, и вот почему. Вы когда-нибудь слышали о феномене «выученная беспомощность»? Человек привыкает ко всему, и если он привыкает к насилию, то все проявления насилия и агрессии остаются безнаказанными. Ещё хуже, когда такое поведение становится нормой, как в странах, где попасть за решётку за высказывание против режима, подвергаться постоянному унижению, моральному и физическому насилию – это норма. Большинство режимов основано на страхе. Когда народ находится в абьюзивных отношениях с режимом, это становится нормой. И если в случае Беларуси народ пытался протестовать против абьюза со стороны государства и обратить на это внимание, то никто не воспринял это всерьёз или, иначе говоря, никто не хотел вмешиваться в проблемы семьи. Когда страна предстаёт перед нами в виде семьи, это становится её «личным делом», особенно когда нет правовых инструментов давления или экономической заинтересованности. 

Если заглянуть глубже, можно увидеть раскол в обществе, боль, горе и скорбь, взаимные упрёки и обвинения. Даже если ситуация изменится, общество уже стало носителем коллективной травмы.

Однажды я нашла спасительную формулировку на вопрос, что или где моя Родина. Я думала, что Родина – это язык. Но у меня много вопросов к языку как к феномену, потому что будучи поэтессой и лингвисткой, я знаю, что он никогда не может быть ни нейтральным, ни объективным, он всегда политизирован.

Норвежский социолог Йохан Галтунг, один из основателей международного института исследований мира, много лет исследовал насилие и международные конфликты. По его мнению, насилие тесно связано с социальной несправедливостью. Культурное насилие – это феномен, который образует триединство со структурным и прямым насилием. Структурное насилие вплетено в социальные институты, и мы часто видим несправедливость, но не понимаем, что лежит в её основе и почему она имеет место. Культурное насилие – это каждый элемент культуры, который легитимирует насилие в его структурном или открытом проявлении. Когда структурное и прямое насилие выражаются, оправдываются и считаются приемлемыми так называемыми «социально-культурными нормами», которые выражены в идеологии, религии, языке, искусстве, науке и т.д., то это культурное насилие.

Язык используется, чтобы оценивать людей и их поведение как хорошее или плохое, нормальное/ненормальное, верное/неверное. Затем подключаются кнут и пряник – система уголовного права – и кто считается властями хорошим, получает одобрение, а кто плохим – наказание. Между уровнем агрессии и оценочными словами или выражениями, которые используются в литературе данной культуры, есть статистическая корреляция. Чем чаще такие оценивающие ярлыки используются в культуре, тем выше уровень насилия.

В принципе, любая социализация есть насилие, каковой и является культура в традиционном смысле в виде обычаев, ритуалов, форм обихода. Это элементы единения, образования и упрочения противоположностей вроде добро/зло, истина/ложь, норма/антинорма, мы/они. Насилие возникает из того, как нас учат мыслить и жить, и даже язык и власть играют в этих процессах важную роль. Как бы парадоксально это ни звучало, но образование и воспитание учат нас быть хорошими, сопереживать, заботиться о любимых и т.д. Но в реальной жизни мы завистливы и полны ненависти, ощущаем злость или чувство соперничества, радуемся бедам других людей. Жизнь состоит в противоречии с тем, что мы видим в хороших книгах, и это всё из-за того, что (это возможное, но не исчерпывающее объяснение) наши действия диктуются чувством страха, стыда, вины, поиска любви/принятия/похвалы или желанием получить преимущество, но не радостью просто что-нибудь сделать. Язык, который мы используем, часто манипулирует и стремится вызвать страх, вину, стыд и т.д. у других. Неудивительно, что из-за того, как мы говорим, возникает так много конфликтов. 

У людей есть язык, и многое (если не всё) происходит в языке. Через язык мы существуем в обществе, и поэтому насилие в вербальной плоскости так сильно нас ранит, что причиняет не меньше боли, чем насилие физическое. Долгое время это осмыслялось в разных культурах и отразилось в языковой практике в виде пословиц и речевых оборотов: «Слова ранят сильнее, чем пули». 

Другой неоднозначный языковой феномен – это эвфемизмы. Слова, которые изначально употреблялись, чтобы смягчить что-то неприятное, часто используются, чтобы затушевать ужасные события, а также загладить преступления и жестокость. Так, во время Второй Мировой японцы называли сексуальных рабынь в военных борделях «comfort women» – женщинами для утешения. Во время войны одна из сторон называет себя «борцами за свободу», а другая сторона называет этих людей «террористами», хоть речь идёт о тех же самых людях – только вот язык смотрит на них с разных перспектив.

Давайте не забывать, что в любом языке многое является просто результатом языковой политики, которая всегда проводится власть имущими.

Главная идея, на которой строится насилие, – это расчеловечивание противника и определённое «моральное удовлетворение» от факта, что можно наказать виновного, варвара, нарушителя спокойствия… список можно продолжать. Такое же расчеловечивание происходит и в языке, когда определённая группа людей именуется оскорбительным словом, которое унижает их человеческое достоинство. Среди других враждебных речевых практик я могу назвать прямую вербальную агрессию (угрозы, унижения, оскорбления, обзывания, замалчивание, бойкот, окрик, высмеивание) и отличать её от непрямой (клевета, перевирание, распространение сплетен).

Может показаться, что язык вражды – это новый феномен, но он существует уже очень долгое время, наверно, с тех пор, как человек заговорил. Если заглянуть в историю, то мы увидим, что переняли от наших предков очень много примеров языка вражды. Ругательства, когда говорящий желает слушателю чего-то плохого, например «Чтоб тебя халера взяла!», «Да чтоб у тебя морда треснула» или «Чёрт тебя побери!». Есть целое множество таких выражений, и раньше люди их активно использовали, чтобы защитить себя от врагов или пожелать кому-то неприятному плохого.

Сегодня язык вражды главным образом распространён в СМИ и социальных сетях, но кроме этого его можно найти и в других сферах нашей жизни: мы можем встретить его на работе или учёбе, больнице, магазине, общественном транспорте.

Риторика языка вражды основана на дихотомии мы/они. При таком противопоставлении все иные характеризуются как опасные и враждебные, потому что они по-другому выглядят, по-другому едят, имеют другие обычаи, поют другие песни и так далее. Различия значат всё, а всё человечество – ничего. Язык – это очень мощный инструмент, создающий реальность. Было бы наивно недооценивать его влияние на человеческий разум. Правительства и государства всегда это знали, даже если и не говорили об этом открыто. Языковая политика и госрегулирование языковых проблем являются неотъемлемой частью повестки дня у властей. Каждый режим, каждая диктатура пользуется определённым вокабуляром, чтобы легитимировать свои действия и понасмехаться над оппозицией. Языковая пропаганда используется, чтобы манипулировать людьми и навешивать обидные ярлыки потенциальных «врагов» на своих противников.

С одной стороны, растущая осознанность касательно проблемы языка вражды даёт повод надеяться на лучшее и более сознательное гражданское общество, в котором бы гарантировались и защищались права всех. С другой стороны – есть опасение, что некоторые смогут использовать и эскалировать эту тему, чтобы поистрепать само понятие свободы слова и сделать подножку борцам за права человека. Неоднозначность языка, который использует эта группа агрессоров, очень опасна, потому что она прячет дискриминацию за правом на свободу выражения мнения.

Так что же делать с языком вражды? Запрет языка вражды и его рассмотрение в качестве патологической проблемы уже не за горами. Но сработает ли просто запрет? Я в этом сомневаюсь, потому что часто практика запрета приводит к инфантизации общества, когда людям не нужно будет думать самим, чтобы понять, какие выражения можно использовать, а какие могут быть обидными и небезопасными для других. Для нас всех было бы лучше, если бы каждый сам решал, что хорошо, что плохо, а что может привести к обществу, где не нужны будут ограничения и запреты.

Когда у Адольфа Эйхмана спросили в суде, сложно ли ему было отправить на смерть десятки тысяч людей, то он сказал, что нет, потому что «наш язык, язык, которому нас учили – официальный язык – легко позволял это делать, потому что всегда можно было сказать: «Это приказ, у меня не было выбора» и таким образом избежать личной ответственности». Недеюсь, на этом моменте задумаются те, кто считал бесполезными все гуманитарные науки, в особенности литературу и поэзию.

После цунами 2011 года правительство Японии прервало телерекламу и начало трансляцию мобилизационных роликов, чтобы призвать людей на помощь. В одном из этих роликов можно было услышать стихотворение Мисузу Канэко. После него тысячи японских добровольцев отправились в зону землетрясения. И что не смогли сделать правительство и политики, оказалось под силу одному маленькому стихотворению.

Одно и то же средство – язык – и такие разные результаты. Когда люди образованные, люди культуры, говорят, что для поэзии не время, то я смотрю в будущее очень пессимистично.

Кадр из фильма «Бруклин». 2015. Великобритания, Канада, Ирландия. Реж. Джон Краули

Пару лет назад одного моего друга арестовали и посадили в тюрьму только за то, что он продавал книги. Он не был любителем поэзии, но в своём первом своём письме из тюрьмы он поблагодарил меня за то, что я ему прислала свои стихи, потому что они помогли ему выжить. Для меня это был сильный аргумент, продолжать свою деятельность и никогда не сомневаться в значении поэзии и поэтического слова.

Во всех сферах нашей жизни слишком много ненужного насилия. Оно убивает людей, и не только физически. Насилие калечит наши сердца и души, порождает агрессию, ярость и страх перед обычными, считай рутинными элементами повседневности. Поэтому поэзия для меня – это средство выражения эмпатии и распространения образования. Но не того, которое можно получить в университетах, а того, что нас учит быть человечными и видеть в других людях людей независимо от их возраста, пола или цвета кожи. Это противоядие против насилия и ненависти.

Поэтому поэзия – это то, что я пишу, чему я себя посвятила, на что я надеюсь и во что я верю. Для меня это единственная основа существования и моё спасение. Сейчас я могу переформулировать свои мысли и сказать:

«Мой дом — поэзия».

Я не знаю точно, на каком языке пишу: у моего белорусского есть некоторые черты немецкого, и, конечно же, в немецком есть обрывки белорусского. Но я особо не беспокоюсь, что веду кочевой образ жизни, потому что постоянна одна только неопределённость. Я точно знаю, что завтра мне может понадобиться сменить страну и язык. Поэтому я учусь «быть», а не «иметь».

И я пишу эти строки так, как писала стихи всю свою жизнь, чтобы человек, который по каким-либо причинам потерял свою родину, не сталкивался с ненавистью и страхом. Или в самом оптимистическом варианте – чтобы человеку никогда не приходилось покидать свой дом.

Кадр из фильма «Бруклин». 2015. Великобритания, Канада, Ирландия. Реж. Джон Краули

Оформление: кадры из фильма «Бруклин». 2015. Великобритания, Канада, Ирландия. Реж. Джон Краули.

Впервые опубликовано: WORTMELDUNGEN-Literaturpreis Shortlist 2022. V. Hapeyeva. Die Verteidigung der Poesie in Zeiten dauernden Exils. URL: https://www.wortmeldungen.org/literaturpreis/shortlist/shortlist-2022.

 463 total views,  4 views today