Тирания часов

Ни в одном из своих определяющих признаков современное западное общество не отличается от всех остальных – прежних европейских или восточных – так радикально, как в своём понимании времени. Древним китайцам или грекам, арабскому пастуху или современному мексиканскому пеону время дано в циклических процессах природы, в чередовании дня и ночи, в переходе от сезона к сезону. Испокон веков кочевники и земледельцы измеряют свой день промежутками между восходом и закатом, а год – чередованием времени сева и жатвы, опадания листвы и таяния льда на озёрах и реках. Земледелец трудится в согласии с природными стихиями, ремесленник – до тех пор, пока не доведёт своё изделие до доступного ему совершенства. Ещё совсем недавно время воспринималось как неотделимая часть природного процесса, и люди не были озабочены его точным измерением. По этой причине цивилизации, высокоразвитые в других отношениях, нередко имели самые примитивные средства измерения времени: песочные часы с их струящимся песком или капающей водой, солнечные часы, – бесполезные в пасмурный день, свечу или лампу c остатком не сгоревшего масла или воска, лишь смутно отмеряющих движение часов. Все эти инструменты были приблизительными и неточными и часто становились ненадёжными из-за погоды или личной небрежности наблюдателя. Математически же точное измерение времени никого не интересовало ни в древнем, ни в средневековом мире – за исключением, разве что, совсем крошечного меньшинства.

Напротив, современный западный человек живёт в мире, который в полной мере функционирует согласно механическим и математическим символам часовой разметки. Часы диктуют его движения и ограничивают его действия; часы превращают время из природного процесса – в товар, который можно измерять, покупать и продавать – как мыло или изюм. И поскольку без средств точного отсчёта времени промышленный капитализм не мог бы развиваться и продолжать эксплуатацию рабочих, – в жизни современного человека часы представляют собой механический элемент самой настоящей тирании – более мощный, чем любой отдельный эксплуататор или любая другая машина.

Следует проследить траекторию исторического процесса, определившего влияние часов на социальное развитие современной европейской цивилизации. В истории часто бывает так, что культура или цивилизация развивает устройство, которое позже используется для её разрушения. Так, древние китайцы, изобрели порох, который позже был развит военными специалистами Запада и в конечном счёте привёл к уничтожению самой китайской цивилизации взрывчатыми веществами современной войны. Аналогично, высшим достижением изобретательности ремесленников средневековых городов Европы стало изобретение механических часов, которые, радикально изменив саму концепцию времени, поспособствовали росту опустошительного капитализма и разрушению средневековой культуры.

Существует версия, согласно которой часы появились в XI веке – как устройство, необходимое для регулярного звона колоколов в монастырях, которые, регламентируя жизнь своих обитателей, служили в Средние века ближайшим социальным аналогом современной фабрики. Однако в действительности первые достоверно подтверждённые часы появились в XIII веке, и лишь в XIV веке часы стали обычным украшением общественных зданий в немецких городах. Впрочем, эти первые часы, приводимые в движение гирями, не отличались особой точностью. Первое подобие точности было достигнуто часовыми мастерами лишь к XVI веку: первыми точными часами в Англии считаются часы Хэмптон-Корта, изготовленные в 1540 году. Однако даже точность часов XVI века относительна – хотя бы потому, что они были снабжены лишь часовой стрелкой.

Идея измерения времени в минутах и секундах была сформулирована ранними математиками ещё в XIV веке, но точность, достаточная для того, чтобы добавить минутную стрелку, впервые была достигнута лишь с изобретением маятника в 1657-м году; секундная же стрелка появилась только в XVIII веке. Следует особенно подчеркнуть, что именно эти два столетия стали тем самым периодом, когда капитализм вырос до таких масштабов, что смог воспользоваться промышленной революцией в технике и установить своё господство над обществом.

По замечанию Льюиса Мамфорда, часы представляют собой главную машину машинного века – как по своему влиянию на технику, так и по воздействию на привычки людей. С технической точки зрения, часы стали первой по-настоящему автоматической машиной, которая приобрела действительное значение в жизни человека. До их изобретения распространённые машины были устроены так, что их работа полностью зависела от внешней и ненадёжной силы – например, человеческой или животной мускулатуры, воды или ветра. Да, действительно ряд примитивных автоматических устройств изобрели ещё греки, однако они использовались (как, например, паровая машина Герона) лишь для получения «сверхъестественных» эффектов в храмах или для развлечения тиранов левантийских городов. Часы же стали первой автоматической машиной, которая приобрела решающее публичное значение и собственную социальную функцию.

Часовое дело стало сферой, побудившей людей начать осваивать основы машинного производства и приобретать технические навыки, впоследствии позволившие создать сложную технику промышленной революции. Социально часы оказались влиятельнее любой другой машины, поскольку именно с их помощью стало возможно обеспечить регуляризацию и регламентацию жизни, необходимую для индустриальной системы эксплуатации всего живого. Часы вывели на поверхность способ, с помощью которого время – категория настолько ускользающая, что ни одна философия до сих пор не определила его природу, – отныне могло быть измерено в конкретных, более осязаемых формах, задаваемых окружностью циферблата. Напротив, время-длительность^[1]Похоже, Вудкок опирается здесь на концепты Анри Бергсона «механическое время» и «время-длительность» (1889). … Continue reading– перестало учитываться. Люди начали говорить и мыслить исключительно «отрезками» времени – как если бы речь шла о длине отрезов ситца. Так, открывшись точной математической мере, постепенно время окончательно превратилось в товар, который стало возможно покупать и продавать – так же, как и любой другой.

Новое сословие – капиталисты – с самого было охвачено одержимостью временем: помысленное в прочной связи с трудом рабочего, оно воспринималось ими как ценнейшее промышленное сырьё. Формула «Время – деньги» стала главным лозунгом капиталистической идеологии, а табельщик – самой значимой фигурой среди новых официальных должностей, введённых капиталистическим порядком. На самых первых фабриках администрация доходила до того, что подстраивала фабричные часы или даже подавала гудки в неверное время, чтобы хоть немного обмануть рабочих и присвоить себе эту ценную новую «товарную» единицу. И хотя позже подобные практики стали менее частыми, всё же влияние часов навязало большинству людей такую регулярность жизни, которая ранее была известна лишь в монастырях.

Действуя с механической регулярностью, не имеющей ничего общего с жизненными ритмами природного существа, люди и сами начали становиться похожими на часы – «точными как часы» (как было принято говорить в викторианскую эпоху). Этой смертельно тикающей монотонности люди дольше всего не поддавались разве что в сельских районах, где естественная жизнь животных, растений и стихий всё ещё продолжала определяла повседневность.

Поначалу владельцы капитала и часов внушали своим подчинённым это новое отношение ко времени не слишком навязчиво. Фабричный рабочий без труда противопоставлял этому внушению хаотическую иррегулярность своего свободного времени – характерную для пропитанных джином трущоб раннего индустриализма XIX века. Люди искали убежища в безвременном мире алкоголя или методистского^[2]Методизм – направление в протестантском христианстве, возникшее в XVIII веке в Англии вокруг деятельности John … Continue reading религиозного экстаза. Однако постепенно идея строгой темпоральной регламентации проникала и «вниз», в рабочую повседневность. В этом процессе не последнюю роль сыграли религия и мораль XIX века – внезапно сосредоточив своё внимание на новом грехе – грехе «потери/пустой траты времени».

Начало массового производства часов (в том числе наручных) в 1850-е годы определило масштабное распространение подобного образа времени среди тех, кто прежде встречался с ним лишь в лице будильщика-«стучальщика» или фабричного гудка. В церкви и в школе, в конторе и мастерской пунктуальность стала рассматриваться как величайшая из добродетелей. Из этой рабской зависимости от механического времени – стремительно и коварно проникавшей во все классы общества в XIX веке, – постепенно выросла деморализующая тотальная регламентация всей жизни – ранее характерная лишь для фабрики. Всякий уклоняющийся от неё оказывался обречён на экономическое разорение – или, по крайней мере, на общественное порицание. Так, если рабочий опаздывал на фабрику, он с высокой долей вероятности терял работу – если и вовсе не оказывался в тюрьме (как это случалось нередко, в том числе уже в наши дни – например, по законам военного времени в 1944-м. г.). Спешные приёмы пищи, постоянная утренняя и вечерняя гонка за поездами или автобусами, напряжение, связанное с необходимостью работать по расписанию, – всё это способствует пищеварительным и нервным расстройствам, подрывает здоровье и сокращает жизнь.

Впрочем, как выяснилось, также и финансовое принуждение к регулярности в долгосрочной перспективе вовсе не ведёт к большей эффективности. Напротив, качество продукции обычно становится гораздо хуже, потому что работодатель, рассматривая время как товар, за который он платит, заставляет работника поддерживать такую скорость, при которой его работа неизбежно становится небрежной. Количество становится важнее качества, удовольствие исчезает из самого труда, и сам работник превращается в «наблюдателя за часами», интересующегося лишь тем, когда он сможет вырваться к скудному и однообразному досугу индустриального общества, в котором он «убивает время», набивая его как можно большим количеством распланированных и механизированных развлечений – кино, радио и газет – словом, в пределах того, что позволяют его зарплата и усталость. Избежать подобного рабства в плену часов можно лишь обладая готовностью рисковать – опираясь на смутную надежду или на собственную находчивость.

В сущности, проблема часов чрезвычайно похожа на проблему машины: механическое время ценно как средство координации деятельности в высокоразвитом обществе – так же, как машина ценна в качестве средства сокращения ненужного труда до минимума. И то и другое полезно в той мере, в какой способствует слаженному функционированию общества, помогает людям эффективно сотрудничать и устранять монотонный труд и социальную дезориентированность. Но ни то ни другое нельзя допускать до господства над человеческой жизнью – как это происходит сегодня. На сегодняшний день движение часов определяет весь порядок жизни людей настолько, что они буквально становятся его рабами – рабами чудовища, которое они сами же и создали. Так, они оказываются в положении Франкенштейна – напуганного собственным творением. Столь произвольное подчинение человека как часам, так и вообще любой машине – в разумном и свободном обществе бы с очевидностью немыслимо: рабство человека перед собственным созданием выглядит ещё более нелепо, чем господство человека над человеком. На данный момент несомненно одно: механическое время должно быть возвращено в пределы своей истинной функции – средства отсчёта и координации; людям же следует вернуть себе прежний уравновешенный взгляд на жизнь – свободный от диктатуры механического времени. Полная свобода предполагает освобождение от тирании не только людей, но и абстракций.

Впервые опубликовано: War Commentary — For Anarchism. (March 1944) [Военное обозрение. Анархистский взгляд]

Оформление: кадры из фильма «Момо». 1986. ФРГ, Италия. Реж. Johannes Schaaf

 20 total views,  18 views today